Сильно раскрылась дверь кухни и впустила кого-то. Обе женщины не отрывали глаз от своего дела, полагая, что вернулся со двора Костя, поивший коня, или хозяин, который вышел посмотреть, хорошо ли снаряжается в путь парнишка. Но понизу тянуло холодом, дверь не закрывалась. Хозяйка взглянула на вошедшего и сдавленно охнула. Ничего, конечно, особенного не было в том, что в избу без спросу вошёл незнакомый, деревенский же старик. Особенное было в том, как он смотрел на гостью. Из его узких, заросших рыжеватой щетиной глазных щёлок сочилась тяжёлая ненависть. Казалось, в кухне, хотя в ней всё оставалось по-прежнему, от этого взгляда что-то изменилось. Даже ребёнок почувствовал недоброе и завозился, закряхтел в своей висячей колыбельке.
Наконец Балабанов разлепил губы:
— Что не привечаешь? Узнавать, однако, не хочешь, с-сука!
— Я поехал, Ан Васильевна! — Возбуждённый голос Кости зазвенел раньше, чем пропела дверь, впуская его.
Влетел, ошеломлённо уставился на Балабанова, стараясь сообразить, откуда тот мог взяться и что теперь делать.
Старик сразу отрезвел: их тут, может быть, много, а он один. Надо скорей людей звать. Злобно плюнув в сторону учительницы, Балабанов повернулся к выходу. В дверях, ощерясь, как волчонок, напружился Костя. Левая его рука крепко уцепилась за дверную щеколду, а правая — правая лихорадочно старалась нащупать и сорвать с петли прилаженный под мышкой наган.
— Ах ты дерьмо собачье! — донеслось до Кости, и в ту же секунду железные балабановские руки обхватили его и больно швырнули головой о косяк. Брызнули из глаз бестелесные светлячки…
В сенях Балабанов загремел опрокинутым в темноте ведром, рванул выходную дверь. Но в тот самый миг, когда в лицо ему из двери хлынули отсветы белого снега, сзади страшно грохнуло и блеснул иной свет, которого Балабанов уже не увидел.
По сеням поплыл тошный запах пороха, в кухне в своей люльке визгливым плачем залился младенец. Сразу с нескольких сторон послышался собачий лай. Костя оцепенело обеими руками сжимал наган и не двигался с места. К спине прилипла взмокшая холодная рубашка.
Одним прыжком взлетел на крыльцо хозяин, споткнулся о лежащее в сенях тело старика.
Потом хозяйка, зажимая рот фартуком, давилась беззвучным воем, а её муж на неё же изливал своё отчаяние от того, что случилось в их доме.
— Да умолкни ты, не рви душу! — остервенелым шёпотом приказывал он ей. — Ведь ты должна в ногах у мальца валяться. Не он бы, так нам бы всем и ей, — он показал на учительницу, — и мне, и тебе, и даже вот ему, — кивок на ребёнка, которого мать прижимала к себе, — всем живым не быть. — Глаза у него были перепуганные, и говорил он больше для того, чтобы убедить себя самого, чем свою жену. — Уж такая жизня нынче: не ты его, так он тебя. Кто первый стрелит, тот и прав… — и искал подтверждения в глазах окружающих.
А Костя поминутно сглатывал тягучую слюну. Разум его противился тому, что происшедшее здесь только сейчас страшное дело сделал он сам, его руки…
…Ехали быстро. Сначала, если оглянуться назад, ещё видно было — на снежной равнине растекалось огромное тёмное пятно. Только так ещё могли отличить глаза большое село Ползуху от остального пространства. Очень скоро и пятно пропало в полусвете, полумгле зимней ночи. Танцор шёл спокойной рысью, лёгкая кошёвка скользила без всяких усилий по припорошенной колее. Оба молчали, и Костя и Анна Васильевна. Под мерный скрип полозьев Косте вспоминался прожитый день. Вдруг уже не сознанием, а ладонями рук, кожей ладоней он вспомнил тяжесть балабановского тела, точно так, как он ощутил его часа три назад, когда вместе с хозяином дома переносили из сеней в ригу. Воспоминание это пронзило его. Неожиданно для себя громко, судорожно всхлипнул и уже не смог удержать горчайший, с тоскливым подскуливанием плач.
Он откашливался, шумно сморкался, рукавом вытирал глаза и нос, чтоб скрыть от учительницы свои слёзы. Но они всё лились, плач сотрясал его, не облегчая и не утоляя тяжёлой болючей тоски, какой он не испытывал до этого ни разу в жизни.
Анна Васильевна всё понимала и не мешала ему. Только молча придвинулась теснее. Костя чувствовал — учительница рядом, и понемногу его тоска утихала.
Полозья саней скрипели монотонно и успокаивающе. Во всём мире будто не осталось ничего, кроме этой мглистой снежной равнины, ныряющей меж туч луны, скрипа полозьев.
Разведка боем
Кружила над Алтаем весна 1919 года. Отплясывала дождями, то озорными, с солнечной прижмуркой, то будто секла землю частыми розгами холодных струй. Проносилась ветрами над степью, расшевеливала прошлогодние травы, в колках у берёз, только-только побрызганных зелёным накрапом, завивала кудри, перепутывала ветви у боровых сосен. А то вдруг разом всё стихало. Весна припадала к земле жарким покоем, обещая тучные всходы, добрый урожай.