Едва только солнце взошло над крышами Рейвенора, над цитаделью взревели сигнальные трубы и большие медные рога, и загрохотали десятки барабанов — праздничную процессию начали конные литаврщики, попарно выезжавшие из Церемониальных ворот на Золотой Путь. Следом шли девушки-дароносицы в белых накидках, разбрасывая на снег листья лавра и лепестки роз. К слову сказать, живые розы в Рейвеноре зимой большая редкость и стоят кучу денег. За дароносицами из замка выступила торжественным маршем сотня пешей стражи Фор-Маньен в черных расшитых золотым позументом куртках и волчьих шапках, вооруженная полэксами и алебардами, древки которых обвивали шелковые ленты и гирлянды. А потом из замкового собора Фор-Маньен двенадцать послушников ордена, облаченных в оранжевые одежды, вынесли носилки со статуей Матери-Воительницы, изображенной во фламеньерской броне и с мечом в руках, тоже увитой цветочными гирляндами и окруженной рядами горящих свечей. И вот тут я увидел такое, что забуду нескоро.
Когда носилки внесли на плац все бывшие тут рыцари и их сквайры немедленно спешились, преклонили одно колено и запели «Мечом Твое Слово исполним» — один из самых красивых и величественных хоралов, которые я когда-либо слышал. Еще во время искуса в Данкорке я выучил его слова, слышал и сам пел его много раз: этот псалом, по сути, гимн братства фламеньеров, всегда исполняли в дни больших праздников. Но теперь его пел весь цвет ордена, несколько сотен лучших воинов империи, и звучало это пение так, что мороз шел по коже. И теперь я вместе со всеми рыцарями пел его, встав на колено, чувствуя невероятную торжественность минуты, ощущая, как звуки псалма наполняют дрожью все мое тело:
Гимн был спет, прозвучала команда садиться на коней, и рыцари, составленные по землячествам, начали выезжать в колонну по два из замка, отряд за отрядом, к неудержимому восторгу тысяч заполонивших Золотой Путь горожан. Люди стояли по обочинам, на балконах домов, высовывались в окна и даже сидели на крышах, рискуя сорваться со скользкой обледенелой черепицы и переломать кости. Когда носилки со статуей вынесли из ворот Фор-Маньен, тысячи собравшихся вдоль улицы людей вставали на колени прямо в снег, бросая под ноги послушников живые и бумажные цветы, и стояли так, пока изображение проносили мимо них — а потом поднимались и восторженными криками встречали орденские колонны, которые следовали за статуей Матери. Увечные, больные, нищие продолжали ползти на коленях за статуей, рискуя попасть под копыта рыцарских коней, нестройно и жалостливо распевая молитвы и псалмы и пытаясь коснуться руками носилок или хотя бы одежд несущих статую послушников, а некоторые целовали следы, оставленные ими на снегу.
— Au forter a Matra Bei! — кричали горожане. — Слава! Слава!
Шествие орденских отрядов открывал сам великий магистр Берни де Триан — без шлема, в броне из темной стали без всяких украшений, в оранжевом плаще с вышитым на нем алмазным крестом. Нижнюю часть его лица скрывал массивный латный горжет с прорезанными в нем крестами-маскле, а серые глаза сверкали огнем. За магистром лорд-знаменосец вез величайшую святыню ордена и всей Ростианской империи — алую с золотом орифламму, с которой Матерь и ее воинство одержали победу над полчищами Зверя у ворот Мирны. В Данкорке отец Амори рассказывал нам, что этот штандарт своими руками сшили святые Арсения и Болдуин в ночь перед битвой. Увидев орифламму, народ вновь начал вставать на колени и петь псалмы. За лордом-знаменосцем следовали двадцать четыре сквайра, каждый со знаменем одного из конвентов братства.
Следом за великим магистром ехали рыцари из Рейвенора, их возглавлял маршал Ногарэ де Бонлис. Я был во второй колонне, вместе с рыцарями из Аверны, под началом Оливера де Фаллена. Тьерри встал в строй слева от меня.
— Здорово, да? — шептал он, глядя по сторонам. — Здорово?