— А меня зовут просто Дженн. Дженн Лейтнер, — сказала Дженн, покраснев от гнева — она вдруг вспомнила, как над ней насмехалась Аврора. — Это ваш дом?
Алис тяжко вздохнула.
— О, нет, Просто Дженн, — ответила она. — Дом у меня несколько лет назад отобрали
— Очень жаль это слышать, — сквозь зубы сказала Дженн, стараясь не показывать, как ей больно.
— Мо-мо, — входя в комнату и целуя бабушку в щеку, сказал Марк и кивнул на Дженн. — Как она?
— Еще не знаю. Где ты был?
— Да так, смотрел, все ли у всех в порядке. Нам придется здесь задержаться. Во Французском квартале для нас жарковато. Вдобавок, там кто-то против нас колдует, какой-то колдун вуду. Надеюсь, ты нам поможешь.
Осматривая руку Дженн, Алис нахмурилась.
— А откуда ты знаешь, что это вуду?
— Ты видела блондинку с идиотскими косичками? Ее зовут Скай. Говорит, что она ведьма, и я своими глазами видел, как она заклинанием сотворила световой шар. Она собиралась привести нас к новой главной вампирше в городе, но говорит, что кто-то блокирует ее действия. А потом целая компания вампиров напала на нас, вот я и думаю, уж не через нее ли нас выследили?
Алис пощелкала языком и сжала губы.
— Все может быть. Вечером поворожу, посмотрю, что можно сделать. Поможешь мне,
— Не знаю, детка… дай-ка мою сумку, — сказала она. — Не бойся, я врач-профессионал, — заверила она Дженн. — Я работала в районе Алжир, это за рекой, на западном берегу. Но мэр добился моего увольнения, заявил, что я подлечиваю повстанцев.
Она подмигнула.
— А я и вправду этим занималась. И сейчас продолжаю.
— А-а… — только и сказала Дженн.
Марк вышел и скоро вернулся с большой черной кожаной сумкой, какие бывали у врачей в старинном кино, и Алис открыла ее.
— Я слышала, вы все из Испании. А на испанцев вы что-то не очень похожи. В чем тут дело, может, расскажешь старухе? — обратилась она к Дженн.
— Вообще-то я из Калифорнии, — начала Дженн.
Но тут почувствовала в локте укол, и рука от самого плеча вдруг онемела.
— Не бойся, я ввела лидокаин, — сказала Алис. — Теперь можно осмотреть все как следует.
Марк наклонился поближе.
— Укус?
— Или пуля? — добавил Антонио.
— Похоже, ни то, ни другое. Я бы сказала, резаная рана. Сейчас прочищу. А потом зашью — и порядок.
— Переливание крови не требуется? — спросил Антонио.
— У нас здесь нет аппарата, — сдержанно отозвалась Алис.
«О, господи, она догадалась, что Антонио вампир», — подумала, содрогаясь, Дженн.
— Этот мальчик, как его, Лаки, он потерял много крови, — пробормотала Алис. — Такой молодой…
Ну, конечно, вот почему у нее такой напряженный голос. Вовсе не из-за Антонио, а потому что этот мальчик может умереть. Дженн постаралась взять себя в руки и успокоиться.
«Пусть узнает, но только после того, как отобьем Хеду».
— Ну вот, готово. Тебе надо отдохнуть, деточка, — сказала Алис, подавляя улыбку, щелкая ножницами и показывая ей большую иголку с черной ниткой. — Дать тебе снотворное?
— Дженн, — обратилась к ней Алис, многозначительно глядя ей в глаза.
Если сегодня нападут вампиры, надо быть готовой к этому. Голова должна быть ясной. Но Антонио в чем-то прав, он заботится о ней, как может. Она действительно очень устала. И никак не избавится от мучительных мыслей о Хеде.
— А можно совсем немного? — попросила Дженн. — Чтобы не слишком расклеиться, мало ли что, просто чтобы выспаться как следует. Всякое может случиться, мои силы понадобятся.
— Можно, — разрешила Алис.
Она порылась в сумке.
— На, держи.
— Пойду принесу воды, — сказал Антонио.
Он вернулся с бутылкой воды, и Дженн запила маленькую синенькую пилюлю. Сон свалил ее почти сразу.
— Спасибо, — только и успела сказать она.
Веки Дженн плотно закрылись, и Антонио осенил ее крестным знамением. Потом отстегнул крест крестоносцев (тот самый, что благословил и вручил ему отец Франциско, в ночь 1942 года, когда он полумертвый ввалился в часовню Саламанки, умоляя об убежище) и надел его на шею Дженн. Пальцем погладил пульсирующую на руке вену, и закрыл глаза, борясь с мощным желанием, от которого, казалось, переворачиваются все внутренности. Это чувство не было ясно выражено, не физическое влечение и не жажда крови — он просто желал ее.
Антонио придвинул стул к ее дивану; сколько ночей в Академии он дежурил вот так у ее кровати! Наверное, он смущает ее; неуверенность в себе как в охотнике она носит на лице своем, словно нашивку на рукаве. Изо всех сил старается во всем казаться равной с остальными… неужели не знает, что она на самом деле не хуже других?