«Не отрицаю некоторого значения нашего заседания. Но не будем заблуждаться — решения не могут быть приняты, пока у нас нет перед глазами ультиматума. Мы будем решать дело по существу, каждый с лучшим намерением, в интересах страны и откинув всякие личные соображения. Я заявил публично так же, как и некоторым из вас, что этого договора я не подпишу. Я сказал 12 мая в Национальном собрании: какой честный человек, не говорю — какой немец, но какой честный, верный своему слову человек может пойти на эти условия? Какая рука не дрогнет, надевая на себя и на нас эти оковы? Я убежден, что политическое будущее действительно принадлежит тем, кто на эти требования скажут прямо: нет! Допускаю, что государство, в конце концов, должно будет уступить силе и сказать: да! Но одно я должен заверить: я не буду в числе тех, кто это сделает. Я считаю, что мы должны совершенно прямо и честно сказать Антанте: то, чего вы от нас требуете, невыполнимо. Если вы не хотите этого видеть, придите в Берлин и взгляните сами. Не требуйте от нас, чтобы мы были палачами своего собственного народа. Договор — даже при решительных уступках — невыносим. Поэтому для меня он клочок бумажки, на котором я своего имени не поставлю. То, что Эрцбергер говорит о распадении государства, если мы не подпишем мира, может быть с равным основанием сказано и на случай его подписания. Я прошу вас нисколько не считаться лично со мной — поскольку заявления от вашего имени. Понятно, что, когда речь идет лично обо мне, кабинет совершенно свободен в своих решениях». Очень энергично говорил против подписания договора Бауэр. Впрочем, важен не тон, в каком он говорил, а то, что он выступал против подписания. После Гисбертса, о котором я только что упоминал, говорил Эберт. Он остался верен себе. Он объявляет подписание мира невозможным. В качестве основательного человека, он останавливается на некоторых, особенно позорных условиях. Он остается при том, что уже неоднократно заявлял публично. Браво, Фриц! Ты тверд!
Очень хорош был Ландсберг. Я был вполне с ним согласен, когда он говорил, что Антанте надо предложить самой явиться в Берлин для осуществления своих требований (почти то же говорил и я). Его «нет!» звучало бодряще ясно. Виссель также говорил без обиняков: нет! За отклонение был и пруссак Гирш.
До момента подписания мирного договора я сделал лишь несколько заметок. В воскресенье утром — это было 22 июня 1919 года, — когда члены Национального собрания и правительство собрались в Веймарском театре для принятия Версальского договора, Ландсберг и я сложили с себя полномочия и уехали в Берлин.
Крушение было завершено.