Впрочем, не у нас лично. Нам-то как раз прислали ещё три "грифа" (один даже новенький) вместо наших сгоревшей и разбитой вдрызг машин (+ одну как бонус), подтвердили все самоприсвоенные звания и, довооружив-перевооружив, подчинили 1-му полку фронтовой авиации, куда входило всякое-разное типа терских мотопланеров и парапланов (настоящих), Як-52 и "антошек", переделанных под лёгкие бомбардировщики и штурмовики. в общем, в этой каше и мы смотрелись вполне прилично. Да и наша
___________________________________________________________________________________________________________________
— Стихи А. Земскова.
Восстановленное оружие и прочие самопальные ракеты ушли в прошлое. В наземке теперь служили старшие ребята, которым, правда, было поперёк подчиняться Борьке — но куда денешься, не игрушки… А окончательно я понял, что мы — воюем, когда нас перестали привлекать на работы и возле нашего аэродрома установили и замаскировали три спаренные ЗУ-шки и один расчёт "иголки" — все алексеевские.
Наши раненые лежали в госпитале. Женька получил какие-то внутренние разрывы от пули, а у Андрюшки при малейшем резком движении голова начинала кружиться и из носа шла кровь. Ясно было, что они встанут не скоро (и будут ли летать вообще?), поэтому мы перетасовали номера. Димка Опришко в мат разругался с Колькой, который наотрез отказался перевести его в лётный состав, и вообще было много мелких кусалок, прежде чем всё утряслось.
Кстати, нам — "Героям" — оказывается, полагались продуктовые пайки, в которых были разные приятности типа — ого! — красной икры, сахара и кофе. Первый паёк, скажу честно, я съел с мамой. А потом… короче, потом четыре из наших двенадцати "геройских" мы стали оставлять на всю сотню, о восемь — сплавляли в интернат.
Не знаю. По-моему, так было правильно. Еды хватало всем, но попробуй объясни семи-восьмилетнему, у которого нет папы и мамы (и хорошо ещё — господи, прости! — если с рождения нет, а если были — и вдруг нет?!), которому хочется шоколадку, что шоколадки нет и не будет? Проще отдать свою…
В общем, мы сидели в ангаре. Мы в нём чаще всего и ночевали — на чинёных раскладушках, и ели, и вообще… "Воин небес" и "Свирепый Карлсон" отсутствовали — несмотря на белый день, летали, забрасывали куда-то в приречные ущелья медикаменты и консервы горным стрелкам. (Отец Ромки Барсукова воевал там, Ромка страшно жалел, что не летает). По рукам ходили три номера "Казачьего стана" — фронтовой газеты Южного фронта. Передний лист — из плохой серой бумаги — был плотно украшен, как паркетом вымощен, нашими физиономиями в обрамлении текста глупейшей и напыщенной статьи. Я даже не знал, что такие ещё можно писать. Нет, она была вполне патриотическая и вообще даже ура-патриотическая, но мне так и казалось, что в мирное время её автор писал про кастинг малолетних "звёздочек"… Однако, многим ребятам статья отчётливо нравилась; кое у кого дома я даже видел вырезанные из неё фотки с кусками текста, хотя номеру уже исполнилось почти три недели.
Ужасно, но у мамы тоже был. Был и у Дашки, но я потребовал выкинуть и проконтролировал процесс…
— Дайте свежий номер, — раздражённым от жары и самому себе неприятным голосом попросил я.
Номер мне дали. Новости были самыми разными; внешние — более-менее радостные, похоже, что попытка оккупировать Россию здорово всколыхнула весь мир. Но напрямую нам помочь никто особо не торопился — а если кто и хотел, то у них были свои проблемы. Смешно; у меня дома лежали два письма, невесть какими окольными путями добравшиеся до адресата "на деревню Колюшке". Одно — из Греции, от 10-летнего Андроса Зафариса. Он написал несколько строк, которые мне не мог перевести никто, даже наши местные греки-беженцы, зато нарисовал очень выразительную картинку: некто, очень похожий на бога Зевса, разил с невообразимого летательного аппарата жалкий американский авианосец под большим — видимо, автор очень хотел, чтобы неясностей не осталось — звёздно-полосатым флагом. Да, смешно, но… приятно. Второе письмо прислала с Украины, а точнее — из Харькова Оля Приходько, 13 лет. Девчонка писала, что у них "тоже идёт война" и "город часто бомбят, но никто давно не боится", что её старший брат тоже Коля, ему 16 лет и он "воюет с бендеровцами". Она ничего не просила, не восхищалась мной — просто как бы рассказывала о своей жизни. Но в конце были несколько строчек: "Если ты будешь живой после войны, приезжай к нам." Тоже без объяснений, просто — вот приезжай и всё…
Возьму и съезжу, подумал я. Вот возьму и съезжу. Вон, до Витьки Барбаша добралось письмо аж из Боснии!!! Тоже от девчонки: "Незнайомый друже русс…" Мы все угорали, а он отбрёхивался, покраснев, как помидор… Но письмо аккуратно носил в кармане.
— Коль, в шахматы сыграем? — подал голос Витька.
— Вспомни о дураке… — вздохнул я. — Ладно. На что играем?
— На ку-ка-ре-ку. Кто продует — влезет на ангар и будет…
— Я вам влезу, — сказал из-под кубанки предположительно спавший сотник. — Крышу проломите… петухи.