Читаем Крылатые волки на льняном поле полностью

Это начало конца. Или завязыванье истории в узел, который покрепче иных морских.

Тугие узлы рвут края ткани пространства.

Синхронно щёлкают замки старого чемодана, чёрствые булочки обращаются обратно в муку, которая забивает сусеки. Я просыпаюсь кофейным зерном прямо на землю и прорастаю фонтаном.

Улицы моего города истончаются в нить, сворачиваются в клубки и разбегаются во все четыре стороны.

Море сдёргивает своё покрывало и оголяет землю.

Исчезает всё, будто и не появлялось никогда.

Нет ничего.


Я просыпаюсь.


К.рылья


«Человек не создан для счастья. Есть вещи и поважней.» – Арс. Тарковский


Снова просыпаюсь с ощущением жжения в руках.

Машинально растираю их, не понимая, что бы всё это значило, и когда прекратится.

Неприятные ощущения скоро проходят, и день катится по накатанной.


Цой и Арбенина, сменяя друг друга, напрягают барабанные перепонки, но облегчают будничность.


Побоку романтику, тянет постебаться. Тромб, оторвавшийся и перекрывший кровоток, грозит сердцу остановкой. А оно, трепетно напрягается и умоляюще глядит изнутри.

Что мне ему ответить? Что поздно. Что бесполезно. Что мне уже всё равно.

Высокомерно отвечаю ему взглядом снаружи, кривя губы в усмешке.


Посреди дня руки неожиданно снова начинают жечь. Да что ж такое… Чувствую, что температура кожных покровов и впрямь повышена, но лишь от локтя и до плеча. В общем-то, определённого дискомфорта не испытываю, скорее некоторое недоумение.


Даже у солнца сегодня взгляд лжеца. Светобоязнь моя усиливается и потихоньку растёт неприязнь ко всем движущимся объектам. А к говорящим тем более.

Немые деревья так привлекательны. Беспомощно взмахивают ветвями-руками, дирижируя ветром.


Городские голуби наглые и неповоротливые. Прикормили их, что не пройти порой по аллеям. Нехотя дорогу уступают.

Солнечные лучи с шипением разрезают мой ледяной день напополам.


Сердце толкает изнутри, напоминая о своё никчёмном существовании. Да знаю я, что ты здесь. Куда без тебя… Но хочу четко разграничивать расстояние до другого человека. От и до. Не переступая.

Соприкасаемость чувств внушает иллюзию греха.

Замкнутость втирает в сердце бальзам бесчувствия.

Опосредованность ластиком стирает ощущение близости.


Неосознанно обхватываю себя руками, замерзая посреди теплейшего дня. Дрожь прокатывается изнутри, проступая снаружи мурашками.


Под вечер вскипают фонари, рождая глубокие спасительные тени. Драный сюжет романтических отношений не рождается, замерзая ещё в утробе.


Ну и ладно. Не привязываясь, не причинишь боли. Не подаренные цветы не уколют шипами. Несказанные слова не принесут ответственности за их произнесение.

Отлично. Просто замечательно )))

Носком ботинка поддеваю камешек и подбрасываю его. Ловко получается.


Засыпаю легко, но уже на обратной стороне яви меня начинает выворачивать наизнанку. Мутные образы с тошнотворным привкусом проносятся, не давая забыться.

Ворочаюсь с бока на бок, сбивая подушку в комок и сдёргивая одеяло. Хочу одного - тёмного, непроглядного сна. Всего лишь. Неужели это завышенные запросы?!


Но мой личный театр абсурда в потустороннем мире раздёргивает занавес. Хаос скалится и приносит физические мучения. Руки заламываются назад и опаляются. Запах горения доводит меня до приступа рвоты.

Нечто отпускает меня и валюсь наземь. Теряю сознание прямо во сне. Прихожу в себя посреди антарктической пустыни. Мне снова холодно, но это привычно. Только вот руки болят. Уже нестерпимо.


Поэзия из несуществующих слов прошёптывает тишину этой пустыни. Невольно улыбаюсь. Всё неопределенно и изменчиво. Всё ещё может быть. Наверное.


Здесь даже солнце холодное. Такое маленькое и тусклое, как будто нарисованное скупым художником.

Плечи передергиваются от холода. Пытаюсь обнять себя, и с ужасом обнаруживаю, - что рук-то нет.

Нет у меня отныне рук.

Зато есть крылья.

Смоляные перья, как у воронов, чуть отливающие синевой.

С изумлением созерцаю эти непривычные придатки. Мне не страшно. Мне никак.

Теперь уже руки не болят. Физическая боль ушла. Бесследно. Я помню о ней, но как о чём-то из прошлой жизни.


Ммм… Тянет на пафосный крик. Вернее, на карканье. Но это тупо. потому просто вальяжно взмахиваю новообретёнными конечностями. Это красиво… Очень красиво.

Мрачная красивость, - доступная уму, но не сердцу.

Пульс замедляется, кровоток чуть ощутим. Холод обтекает и обволакивает. Сейчас замерзну тут, и всё закончится. Как будто и не было ничего.


Запрокидываю голову и издаю нервный смешок. Жалкое зрелище. Перевожу взгляд и вздрагиваю.

Потому что прямо перед собой, в нескольких метрах, обнаруживаю собственного двойника. Такого же взъерошенного, замерзшего и настороженно следящего за моими движениями.

И такого же безрукого.

Только вот крылья… Они отличаются.

Вопросительно изгибаю бровь, двойник прекрасно меня понимает и поднимает крыло, демонстрируя его.

Обалдеть… Едва сдерживаюсь, чтобы припадочно не раскаркаться.

У него, оказывается, голубиные крылья.

Постебаться? Да ладно, достаточно снисходительно поухмыляться. Что и делаю.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Отверженные
Отверженные

Великий французский писатель Виктор Гюго — один из самых ярких представителей прогрессивно-романтической литературы XIX века. Вот уже более ста лет во всем мире зачитываются его блестящими романами, со сцен театров не сходят его драмы. В данном томе представлен один из лучших романов Гюго — «Отверженные». Это громадная эпопея, представляющая целую энциклопедию французской жизни начала XIX века. Сюжет романа чрезвычайно увлекателен, судьбы его героев удивительно связаны между собой неожиданными и таинственными узами. Его основная идея — это путь от зла к добру, моральное совершенствование как средство преобразования жизни.Перевод под редакцией Анатолия Корнелиевича Виноградова (1931).

Виктор Гюго , Вячеслав Александрович Егоров , Джордж Оливер Смит , Лаванда Риз , Марина Колесова , Оксана Сергеевна Головина

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХIX века / Историческая литература / Образование и наука
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее