Фрэнк почувствовал, как рука Греты сжала его руку.
У Греты блестели глаза. В ее головке вихрем пронеслась мысль, по меньшей мере раз в жизни осенявшая всех на свете Грет.
Нет в мире ничего легче, чем заставить такую женщину, как Грета, да и любую другую, поверить, что она любима, – эту банальную истину наизусть знают все соблазнители и сутенеры.
Они подошли к входу в отель, откуда им навстречу с озабоченным видом спешил Чеккароли.
– Фрэнк, я продумал, как рассадить гостей…
– Чеккаро, я уверен, что ты все придумал отлично, – поспешил успокоить его Фрэнк. – Куда ты посадил Грету, справа или слева от меня?
Чеккароли занимался организацией всевозможных приемов уже много лет, но, несмотря на это, слабо разбирался в тонкостях этикета. Грету он планировал усадить рядом с известным критиком, напротив Фрэнка.
– Разумеется, Фрэнк, Грета сидит справа от тебя, – не растерялся он.
В ресторане на шестом этаже отеля Фрэнку пришлось пожимать сотни потных рук. Один болван сменял другого, пока какой-то тип в блестящем голубом галстуке, с крашенными под седину волосами и рожей прохиндея не вцепился в него мертвой хваткой. Изумительный отель, ах, какой вид, площадь Испании, Пантеон, купол, Эйзенхауэр, английская королева…
–
За столом Фрэнка собрались сплошь знаменитости и нужные люди из «Де Анджелиса», «Титануса», «Медузы» и «Люкса». Леонард сидел прямо напротив Фрэнка, рядом с итальянской писательницей, явившейся на прием с кислой миной и с мужем, не то режиссером, не то актером, дальше шли известный критик, какой-то мерзкий тип в таких же мерзких очках и президент престижной литературной премии – неугомонная старушенция, которая то и дело спрашивала Грету: «Ты не хочешь воды, детка? Ты устала, детка?» Детка, по-прежнему сияя, впервые на памяти Фрэнка с аппетитом приканчивала тарелку пасты, шьялателли ди Сорренто
Разглядывая хрустальный бокал, заляпанный жирными отпечатками его собственных пальцев, Фрэнк почувствовал, как в нем нарастает волна раздражения. Макароны, потаскуха, старуха, мерзкий критик, идиотская идея притащить Грету в Катанию – все это действовало ему на нервы!
Его мрачные раздумья прервал голос мерзкого критика.
– Знаете, за что я люблю ваши работы? – Критик решил, что более подходящего момента показать присутствующим, что его, критика, позвали сюда не напрасно, ему не дождаться, и обратился к Леонарду Тренту, готовый нести любую чушь, лишь бы все его слышали. – За высокий профессионализм. Достаточно посмотреть «Пластиковую любовь», чтобы понять: вы движимы твердым убеждением: кино существует, а значит, есть вещи, которые заслуживают к себе внимания, которые можно и нужно исследовать… Впрочем, аутентичный кинематограф всегда таков, и во все времена он был обращен против династических привилегий в искусстве. Возьмем Де Сику. Что, по-вашему, служило источником вдохновения Де Сике? Идеология? Нет, простое желание увидеть рождение и смерть образов и идей, достойных рождения и смерти.
Мерзкий критик разошелся не на шутку. Теперь он склонился к очаровательной Грете, более всего напоминавшей ему клона Джейн Мансфелд.
– Вам нравится Де Сика? – спросил он, улыбаясь и демонстрируя желтые зубы с забившимися между ними ошметками zucchini flowers.
Грета в это время мечтала о
– Объедение! – немедленно отозвалась она. – Я ходила в «Сику» в Квинсе с Дрю и Квентином. A very hip restaurant![51]