– Эйвер…
– Эйвер…
Но Эйвер вдруг отстраняется, и они смотрят друг на друга, словно безумцы.
– Остановись, Кайя! Погоди, – он усмехается и дышит тяжело, удерживая её за плечи, – ты слышишь? Это Оорд топчется там внизу на лестнице и ждёт, не может выйти из башни, чтобы нам не мешать. Но Дуарх его раздери, если он думает, что он нам не мешает!
Эйвер обернулся и крикнул:
– Оорд! Можешь выйти, мы уже уходим!
Кайя рассмеялась и приложила ладонь к пылающим губам.
– Он нас слышал? О Боги!
– Конечно, слышал, он же Заклинатель камней! Он всё слышит. Но я… я не мог удержаться. Я так долго этого ждал, – он улыбнулся, подхватил с пола плащ и, обняв Кайю за плечи, поцеловал снова, прошептав в самые губы, – идём, Кайя. Мы не будем спешить так, словно это наш последний вечер. У нас теперь есть время. Все ответы подождут до завтра. А эта ночь… я хочу, чтобы она была длинной. Очень длинной. Ты же помнишь: «В горе и радости, я – твой, а ты – моя». И у нас ещё будет утро. И день. И снова ночь… У нас теперь много времени.
Эпилог
Дарри разбудил звук открывающейся вдалеке решётки.
Он поморгал, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. В конце коридора появился кто-то с факелом, пламя которого трепетало от сквозняка, выхватывая из углов причудливые тени, но лица вошедшего видно не было.
Сквозь решётку в окне проглядывал клочок неба, чёрного, усеянного яркими звёздами. Где-то в дальнем конце коридора в соломе возились крысы, а за стеной неторопливо и размеренно ухал филин. Было холодно – лаарские ночи к утру обычно заканчивались густым туманом, таким, который, поднимаясь со дна ущелья, добирался до его зарешеченного окна. Но Дарри не мёрз. Айяарры были столь щедры, что дали ему горский плащ из толстой шерсти и два тюфяка набитых свежей соломой. И кормили прилично. Вот только держали здесь одного. Где были его люди, он не знал, но очень надеялся, что они останутся живы. Хотя…
Он никак не мог понять, что задумали айяарры. Его не били, не пытали, даже не допрашивали, кроме того первого раза, из которого он мало что запомнил. С ним почти не разговаривали, но кормили и поили исправно. И неизвестность эта была хуже пытки.
Кому он вдруг понадобился среди ночи и зачем?
Вошедший приблизился к тому месту, где в зарешеченной нише сидел Дарри. В сумраке было не разглядеть, кто это. Мужчина, высокий. Айяарр. Бросил к ногам мешок, а факел воткнул в стену позади себя.
Дарри встал и подошёл к решётке.
– Чего тебе?
Лицо вошедшего было в тени.
– Хочешь заслужить свободу? – раздался знакомый голос, и душу капитана затопила злоба.
Дитамар.
– Заслужить? Я не служу айяаррским собакам, – коротко бросил он и вернулся на свой тюфяк.
– Ладно. Не служи. Можешь заработать свободу, если тебе нравится бессмысленная игра слов.
– И работать на тебя я тоже не буду.
– А ты глупее, чем я думал, – усмехнулся Дитамар, – ты ведь просто заносчивый болван-кахоле, не более того. И я могу просто заставить тебя делать то, что мне нужно, и ты даже не узнаешь об этом. Я могу порезать тебя на подмётки для своих сапог, и никто мне не помешает. Могу пытать тебя тут месяцами, также, как вы пытали наших братьев, но… Но я обещал ей тебя пощадить. И я пощажу.
– Кому ты это обещал? – удивился Дарри.
– Кайе. Она просила за тебя.
– Она просила? – удивился Дарри.
– Да. Ты же был так глуп, чтобы явиться сюда, а твой генерал нарушил своё обещание. И наш эфе теперь убьёт её, как и обещал. Вырвет ей сердце. Сам понимаешь – слово чести.
Дарри вскочил.
– Что? Неужели он убьёт её? Невинную девушку? У вас что, вообще нет сердца?! Собаки! – воскликнул Дарри, тряхнув решётку.
Дитамар чуть отстранился.
– Тихо, тихо, не кипятись, капитан. Уана требует исполнения данного слова. Хотя я и не сторонник убийства невинных девушек, но мой брат – он не такой, как я. За слово чести он убьёт, кого хочешь, не раздумывая. Но… есть в наших клятвах одна маленькая лазейка, кахоле. И мы можем ей воспользоваться. Хочешь помочь Кайе?
– Как? – глухо спросил капитан.
– Можно обменять свою жизнь на чью-то ещё, если этот кто-то согласится добровольно. И ты можешь это сделать – умереть за неё. Обменять свою жизнь на её – это же лучше, чем сгнить в этой тюрьме? Что скажешь? Тогда и клятва будет исполнена, и она останется жива.