Проснулась Таня от острой рези в животе. Ее тошнило. Голова шла кругом. Сил сдерживать стон не было. Боль острым клинком пронзала живот, скручивая тело в позу эмбриона. Захватила все мысли, каждую клеточку ее тела и не исчезала ни на миг. Таня попыталась, дотянутся до стола, на котором стояла тарелка, но не смогла, но ей это не удалось. Вода больше не спасала.
Когда в комнату вошел Антон Николаевич и увидел Танины муки, он опустился перед ней на колени, приподнял ее голову руками и, глядя в глаза, прошептал:
– Ну, зачем ты так себя мучаешь? Зачем тебе все это надо?
Таня отвела глаза и ничего не ответила. Антон Николаевич положил ее голову на подушку и вышел.
Сколько прошло времени между его уходом и возвращением, Таня не смогла понять. Ей это время показалось вечностью. Каждый вздох давался с трудом и отзывался болью и новыми спазмами. Открыв глаза, она увидела сидящего на ее кровати Антона Николаевича. Он пристально глядел на ее муки. По его осунувшемуся и уставшему лицу и нервным движениям рук, ей стало понятно, как он переживает.
Она тихо прошептала: –Дай.
Сил плакать уже не было.
Он встал, взял со стола тарелку и присел над ней:
– Вот теперь ты готова говорить. Сядь.
Таня, кривясь от боли, села. Их глаза оказались на одном уровне.
– Послушай, – начал Антон Николаевич, – Тебе больно. Нам тоже было больно, когда ты ругала нас, орала как полоумная, кидала едой и уходила из дома. Понимаешь?
Таня кивнула.
– Я все понимаю, молодость, максимализм, к тому же тебе промыли мозги в интернете и еще бог знает где. Мы же не звери. Мы любим тебя. Пойми, я не получаю удовольствия от твоих мучений. Но ты представь, что твои обвинения и крики – это наручники, которые нас сковывают, а наша любовь – это голод. Мы видим тебя, но не можем дотянуться. Понимаешь?
Таня вновь кивнула. По ее щеке побежала слеза.
– Я не зверь и не заставлю тебя есть то, что ты не хочешь, – он поднялся, подошел к столу и вернулся с двумя тарелками. На одной лежало мясо, на другой зеленый салат, помидоры, огурцы и болгарский перец нарезанный колечками: – Сама выбирай, что ты будешь. Но не заставляй нас, поступать, так как хочешь ты. Я тебе даю свободу выбора, и ты дай ее нам.
Он протянул обе тарелки Тане. Она смотрела на них и не могла прикоснуться к еде. Слезы текли из ее глаз.
– Мы не так богаты, чтобы готовить каждому отдельно, но я могу пообещать: я постараюсь учитывать и твои интересы. Если ты все еще желаешь оставаться вегетарианцем. Только нас не заставляй, хорошо? И не обвиняй в том, что мы не такие как ты.
– Я все поняла. Прости меня, папа, – Таня отодвинула от себя тарелки и обняла отца за шею, – Я все-все поняла.
Она уткнулась в плече отца и тихо вздрагивая, рыдала…
Позже они всей семьей сидели за столом, и никто не предъявлял никому претензии. Они уважали и любили друг друга.
Глаза во тьме
Той бойни не было конца,
И близко смерть подкралась…
Во тьме горящие глаза…
И мало жить осталось.
Деревня была небольшой, всего одна улица, которая словно стрела, пронизывала насквозь пустоту белоснежных мертвых полей. Сорок домов-избушек, стояли стройной линией, некоторые уже давно покосились от старости.
Чинить было некому. Мужчины ушли на фронт. На хрупкие плечи женщин, детей и стариков легла непосильная ноша выживания в жестоких зимних условиях. Чтобы обогреться, женщины рубили дрова недалеко в лесу, загружали в сани и сами везли в деревню. Лошадь была всего одна. Конь Орлик. Он сопровождал всех по очереди.