Устинья уже давно привыкла к такой жизни. Конечно, в первые военные месяцы было тяжело. Известий от отца, ушедшего на фронт, давно не приходило, а мать она не знала с самого рождения. Деревня стала ее большой семьей, поэтому она сама заготавливала сено, чтобы прокормить скудный скот, рубила дрова и таскала их на себе, пахала и сеяла. Все, что пожинали, тут же забирали в города, чтобы кормить мужчин. Но девушка прекрасно понимала, что сдаваться нельзя, деревне необходим каждый рабочий человек. Прошло уже два года, и деревня потихоньку привыкала к такому образу жизни, даже детвора стойко помогала взрослым, работая до самой ночи. Вот только к холоду невозможно было привыкнуть, мороз пробирал насквозь до костей.
Сегодня Орлик был со своей любимой хозяйкой, они понимали друг друга. В лес глубоко не заходили, поэтому дорога до деревни не была долгой, но она доставляла удовольствие обоим. В пути девушка могла спокойно подумать, отключиться от этой жестокой реальности, пропитанной слезами. Посильнее укутавшись в телогрейку, она поудобнее устроилась в санях.
– Эх, Орля, какая же сегодня погода, прям как из стихотворения, как оно там…, – девушка улыбнулась и потерла ладони. – Ах, вспомнила… Мороз и солнце, день чудесный! Именно чу-де-сный, – Устинья проговорила это слово по слогам, с каким-то особым наслаждением выделяя каждый. – Сейчас бы гулять и гулять, играть в снежки, лепить снеговиков.
Орлик поднял уши и фыркнул, слегка замедлив темп.
– Эх, я помню, что идет война, но я хочу, чтобы это оказалось сном. Страшным сном. Я сейчас ущипну себя и тут же проснусь.
Устья на мгновенье замолчала, Орлик почувствовал настроение хозяйки и перешел на шаг.
– А ведь скоро новый го…, -девушка не успела договорить, ее прервал хруст веток, раздавшийся совсем рядом и звук чужого голоса, точнее нескольких голосов мужчин.
Орлик навострил уши и остановился.
– Тише, Орля, тише, – Устинья вылезла из саней и прижалась к коню, поглаживая его по боку. Оба стояли безмолвно, боясь даже дышать, они внимательно прислушивались к голосам, которые раздавались все ближе, и вскоре можно было расслышать слова: