Таким образом, к началу 1945 г. Унглаубе выполнял несколько функций — в Восточном министерстве, в Главном управлении СС — и имел также поручения от генерала добровольческих соединений и министерства пропаганды. Такую «многофункциональность» можно, вероятно, объяснять нехваткой к концу войны подходящих для немецкой стороны, подготовленных и проверенных кадров, которые могли бы вести работу с восточными народами.
Последние месяцы войны, с 1 февраля 1945 г., Унглаубе находился чаще всего в своем родном городе Анкламе, где организовал, судя по всему, по своей собственной инициативе, «Волго-татарское бюро» как подразделение посредничества, курировал специальные лагеря Татарского посредничества в Даргибеле, Цемпине и Кринке,[448]
занимаясь подготовкой офицеров для «боевой группы Идель-Урал» ВТБС. Чем завершилось все это, нам уже известно.Посредничества, которые существовали в Восточном министерстве, считались непосредственными подразделениями этого учреждения. Но по мере развития событий, когда немецкая сторона постепенно актуализировала политический фактор, рамки их стали очевидно узкими. Поэтому во второй половине 1943 г. начинается формирование так называемых «связующих, посреднических штабов» (Verbindungsstäbe), которые в литературе чаще именуются «национальными комитетами».[449]
Национальные комитеты и «Союз борьбы тюрко-татар Идель-Урала»
Вероятно, лишним будет упоминание, что гитлеровская Германия в первые годы войны не нуждалась ни в каком представительстве народов СССР. Это означало бы признание их как политических партнеров, союзников и никак не вписывалось в национал-социалистическую стратегию. И опять в данном случае мы должны вспомнить об изменившейся военной ситуации и об определенной смене германской ориентации, что отчетливо проявилось уже в организации национальных посредничеств. Посредничества, как было показано выше, являлись подразделениями Восточного министерства. И они стали основой создания национальных представительств, которые, по замыслам гитлеровцев, должны были взять на себя политическую и, как следствие, военную активизацию всех национальных сил. Но с самого начала, даже когда было дано официальное разрешение на создание национальных представительств, запрещалось именовать их «национальными комитетами». Следовало применять более нейтральные термины «связующий штаб» (Verbindungsstab) или «комиссия» (Ausschuß). Татарское представительство, например, при своем официальном конституировании в 1944 г. получило наименование «Союз борьбы тюрко-татар Идель-Урала». По-видимому, слово «комитет» несло слишком пугающую немецкое руководство нагрузку, означая своего рода национальное правительство, и не признавалось почти до самого конца войны. Исключение составило лишь национальное представительство среднеазиатских народов.
Осенью 1944 г., когда вопросами политического сотрудничества с восточными народами по-настоящему заинтересовался СС, их представительствам со стороны Главного управления СС было наконец обещано, что они получат желанное для них наименование — «национальные комитеты», против чего продолжало выступать ведомство Розенберга. «Тем самым национальные комитеты хотели предстать перед побеждающими союзниками и историей не как квислинги или продажные наемники, а как политические организации с своими собственными целями, правами и претензиями. С этим же была связана надежда, как оказалось тщетная, предотвратить выдачу западными союзниками Советскому Союзу их соплеменников против их воли,» — не без оснований оценивает сложившуюся ситуацию П. фон цур Мюлен.[450]
Что удивительно, Розенберг изменил свою позицию и согласился с термином «национальный комитет» только в последние недели марта 1945 г. — для четырех кавказских и крымско-татарского представительств в Берлине был даже устроен торжественный прием, по иронии судьбы прерванный сигналом воздушной тревоги — поистине пир во время чумы! Были изменены годовой бюджет комитетов, социальные условия для их сотрудников, что уже не могло играть абсолютно никакой роли в той ситуации.[451]