Читаем Легкие миры (сборник) полностью

Инфекционные болезни объявил вне закона и запретил даже упоминать про них. Холеру нельзя называть, оспу. Герпес ни-ни. Вообще дал идеологический бой микробам и вирусам. А для здоровья велел министрам участвовать в 36-километровом забеге. Думаю, много кабинетов освободилось и проветрилось по результатам пробежки.

Еще запретил балет, оперу и цирк. Запретил золотые зубы. Запретил видеоигры, бороды, запретил курить и слушать музыку в машине. Секс объявил делом государственным, чтобы только ради деторождения, так как «личное удовольствие не распространяется на прогрессивную культуру туркменского народа».

Велел думать, что туркмены изобрели колесо и телегу. Закрыл Академию наук, уволил 15 тысяч медработников, отнял пенсии. (Повеяло чем-то родным, нет?)

Ввел новый календарь, поставил 14 тысяч памятников себе, один из них – 10 миллионов долларов стоил – был золотой и поворачивался вслед за солнцем; хотел называться Шахом – не срослось; тогда стал маршалом. Пять раз получил звание Герой Туркмении, от шестого категорически отказался, сославшись на скромность.

Был седой, потом волосы почернели (на то была воля Аллаха), сам помолодел и умер.

Сама-то я анархистка, но нежно люблю самодуров и скучаю без Сапармурат Атамуратыча. Кто еще завинтит такую фантазию на ровном месте? У него ведь как было заведено? Французские концессионеры должны были на коленях ползти от золотых дверей к золотому трону, держа в руках договоры на подписание. А он нарочно не подписывал: а вот так вот. Поползаете, пороги-то пооббиваете. И они на коленях, не отводя влюбленных глаз от Начальника, пятились задним ходом.

А русское самодержавие, даже вот хоть сегодняшнее, это, конечно, по сравнению с Атамуратычем – яблоневый сад в цвету и хрустальные воды ручья в июльский полдень.

* * *

3. А вот народность, третий компонент триады, простому рациональному уразумению не поддается. И то сказать, кто видит, что под землей? Кто там бродит? Зверь Индрик, всем зверям отец? тот, что живет на Святой горе, ест и пьет из Синего моря, никому обиды не делает?

Там, говорю, корни Древа; там подземные пустоты, там что-то совершается; там что-то само с собой говорит и бормочет; знать этого нельзя.

Что есть русский народ? По крови ли считать будем, или по духу, или по лицу, или по языку? сейчас передеремся. «Чудь начудила да меря намерила» – говорил лучший и печальнейший поэт минувшего века, наш Гамаюн, лучший и печальнейший, не спорьте.

Я вот думаю, что народность – термин, осторожно и приблизительно выбранный графом Уваровым, – в применении к русскому народу содержит, в свою очередь, три важнейших черты, три понятия. Это – Удаль, Долготерпение и Авось. Сошлись эти черты вместе – есть русский народ; не сошлись – нет русского народа.

По отдельности эти черты можно обнаружить и у других народов; так, полякам в высшей степени свойственна удаль; вот недавно премию Дарвина получил один удалой пан (посмертно): выпивали они с товарищами, сильно набрались, и один крикнул: «а я вот как могу!» – и циркулярной пилой отпилил себе ногу; тогда другой вырвал у него пилу и с криком «а я зато вот так!» отпилил себе голову.

Но долготерпение полякам зато не свойственно. А вот чехам долготерпение свойственно, а про чешскую удаль никто не слышал. А ведь практически соседи.

Удаль я бы определила как бесцельный выплеск тестостерона без учета последствий. У других народов это может быть возрастное, подростковое; но человеку русскому удаль свойственна до седых волос, а главное, никак не соотносится с календарем. Например, выпить и буянить. Мне один финн рассказывал, что они, финны, тоже надираются в зюзю, как и русские, но только по пятницам и субботам. А в воскресенье уже нет, так как в понедельник надо на работу.

Вот скажите мне, какого русского остановило бы в этом деле соображение о работе?! Пшла она, работа эта!

Образцовый пример удали – рассказ Лескова «Чертогон». А образцовые носители долготерпения – это униженные, оскорбленные и всяко иначе замученные герои Достоевского, как женщины, так и мужчины.

Но, конечно, главная определяющая черта нашего менталитета – авось.

Авось есть фундаментальное отрицание при-чинно-следственной связи явлений, неверие в материальную природу вселенной и ее физические законы. Запишите это золотым курсивом.

«Надо привинтить эту деталь, иначе она по дороге отвалится». – «Авось не отвалится». – Но почему, почему же не отвалится?! Вибрация, гравитация, наконец, математическая вероятность – все говорит за то, что отвалится! И она таки отваливается! Всегда! Но снова и снова отказывается русский человек привинтить, прикрепить, подпереть, привязать, приколотить, прикрыть, убрать под замок, – и снова и снова оно отвинчивается, отваливается, падает, отвязывается, рушится, намокает, разворовывается, и опять русский человек удивительным образом, с удивительным упорством отрицает и отрицает очевидное.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Раковый корпус
Раковый корпус

В третьем томе 30-томного Собрания сочинений печатается повесть «Раковый корпус». Сосланный «навечно» в казахский аул после отбытия 8-летнего заключения, больной раком Солженицын получает разрешение пройти курс лечения в онкологическом диспансере Ташкента. Там, летом 1954 года, и задумана повесть. Замысел лежал без движения почти 10 лет. Начав писать в 1963 году, автор вплотную работал над повестью с осени 1965 до осени 1967 года. Попытки «Нового мира» Твардовского напечатать «Раковый корпус» были твердо пресечены властями, но текст распространился в Самиздате и в 1968 году был опубликован по-русски за границей. Переведен практически на все европейские языки и на ряд азиатских. На родине впервые напечатан в 1990.В основе повести – личный опыт и наблюдения автора. Больные «ракового корпуса» – люди со всех концов огромной страны, изо всех социальных слоев. Читатель становится свидетелем борения с болезнью, попыток осмысления жизни и смерти; с волнением следит за робкой сменой общественной обстановки после смерти Сталина, когда страна будто начала обретать сознание после страшной болезни. В героях повести, населяющих одну больничную палату, воплощены боль и надежды России.

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХX века
Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Альфред Адлер , Леонид Петрович Гроссман , Людмила Ивановна Сараскина , Юлий Исаевич Айхенвальд , Юрий Иванович Селезнёв , Юрий Михайлович Агеев

Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное / Биографии и Мемуары