Камера была довольно большой, метров двенадцать, с высоким потолком странной формы, не плоским и не сферическим. Окно напротив двери было закрыто жалюзи, и в камере горел электрический свет. У стены стояла койка из металлических полых трубок с приваренными вдоль и поперек железными полосами. Тумбочка. Стул. Раковина. Унитаз. Все закреплено – сдвинуть с места ничего нельзя.
Ну, что ж, надо располагаться. Будем жить здесь, по новому адресу: Ленинград, Большой дом, камера № 195. Думать сейчас не о чем. Тактика ясна: молчать, на вопросы не отвечать. Все заранее обговорено и отрепетировано на допросе Гриши Вертлиба. Молчать. Молчать. Через три дня у них кончится срок санкции начальника Управления и, если нет доказательств, должны будут выпустить.
Я дошел до койки, повернул назад. Неудобно ходить, надо попросить какие-нибудь веревочки. Подошел к двери и постучал. Кормушка открылась.
– У нас не стучат. Для вызова надзирателя надо нажать кнопку справа от двери.
Я нажал кнопку и снова услышал негромкий звук колокольчика. Молодцы царские инженеры, придумали чертовски простую и удобную систему вызова: если надзиратель здумался и не услышал звука, он обязательно увидит выпавший флажок. Я не раз еще помяну добрым словом царских инженеров потом, когда в других тюрьмах познакомлюсь с советской системой вызова надзирателя, с системой, выматывающей нервы и надзирателя и зэка.
Надзиратель вернул флажок в исходное положение:
– Чего хотел?
– Да вот, босоножки сваливаются, ходить неудобно. Может быть, можно достать какие-нибудь веревочки?
– Подождите.
Через несколько минут кормушка в двери открылась и надзирательская рука протянула мне два тряпичных лоскутка, по-видимому, от половой тряпки. На таком зэк не повесится даже при большом желании.
Я закрепил лоскуток на одной босоножке. Попробовал. Вроде ничего. Закрепил на второй. Ходить можно.
А.Галич
Снял босоножки и лег на койку. Накрылся материнским ватником.
Обычный летний день, 15 июня 1970 года, подходил к концу. Первый день долгой пересадки на моем извилистом пути в Иерусалим.