Встань и проповедуй, вспомнил Иахин–Воаз, не в силах оторваться от Ионы. Царь спит со своими колесницами, львы мертвы. Я не отметил львиный дворец на моей карте. Воаз–Иахиновой карте карт. У меня есть лев, и он уже знает о ковбойском костюме.
Он попытался вспомнить, почему его прежняя жизнь казалась ему невыносимой. Признаться, он не чувствовал себя цельной личностью, но он был вполне обычный неудачливый человек, довольный всем, кроме яичек. Если бы он мог утешаться своей женой, но только чтобы ее самой не было! Сомнительно, смог бы он обходиться без нее. Несмотря на свою новообретенную мужественность, оказалось, что у него ничего нет, и сам он — ничто. Он подивился собственной храбрости предаваться любви с Гретель. Кой-что во мне живет своей собственной гастрономической жизнью, решил он. А где же тогда я сам, когда это происходит? На какой карте?
Отчего мне страшно? — думал он. Импотентом я был спокоен. Мужественность небезопасна. Я сейчас взвиваюсь, как жеребец, а душа трепещет от ужаса. Жеребцы наверняка никогда не испытывают страха, и львы тоже. У меня есть лев. Даже не у меня — я есть у льва. Лев завораживает меня. Это льву каждое утро является Иахин–Воаз. Импотентом я был спокоен. Что это за чепуха насчет желания забрать мою мужественность, этого идиота, то есть меня? Пусть его голодает, этот лев. Не хочу его видеть. Пусть транслируют все, что угодно, я не буду принимать.
Несколько дней кряду Иахин–Воаз, просыпаясь в положенное время, сердито засыпал снова, тогда как его воображение рисовало ему льва, тощающего с каждым днем. Каждое утро в половине пятого Гретель просыпалась рядом с ним и с закрытыми глазами ждала, когда он выйдет на свою прогулку, — а Иахин–Воаз снова засыпал и видел сны, которых потом не мог припомнить.
Иахин–Воаз видел сон. Он смотрел в микроскоп на подсвеченную снизу каплю воды. В воде плавало многоклеточное не то животное, не то водоросль, зеленая и сферическая. Тысячи мельчайших жгутиков, шевелящихся на его поверхности, заставляли вращаться этот изумрудный шарик, похожий на маленькую землю.
Иахин–Воаз увеличил фокус, чтобы поближе рассмотреть одну из сотен клеток. Ближе, ближе сквозь светящийся зеленый цвет. Ага, воскликнул он. Нагие фигурки его отца и матери совокуплялись в блистающем поле линзы, окруженные темнотой. Они такие большие, а он такой маленький. Отворачивающееся плечо в светящемся зеленом мире, уместившемся в капле воды.
Клетка съежилась, уменьшилась, слилась с зеленым вертящимся миром, который вновь закрылся для него, продолжая искристо вращаться под напором своих жгутиков.
Иахин–Воаз увеличил фокус, чтобы взглянуть на ту же клетку. Темнота посреди сияния. Его мать вскрикнула. Лектор, в своем обсыпанном мелом сером костюме, наклонился и отгородил его от того, что происходило в темноте.
Иахин–Воаз ввинтился в темную сияющую трубу микроскопа, увидел перед собой ярко–зеленое колесо, вцепился в него, пытаясь остановить его ход. Колесо не умрет, повторял он, кусая его, чувствуя во рту его влажную зелень. Это колесо дало жизнь потомству, но оно не умирает. Вместо него умирают львы.
Теперь вы мертвы, сказал Иахин–Воаз лектору. Но в это время крышка гроба стала наезжать ему на глаза. Нет, вскрикнул он. Вы, а не я. Поверните все вспять. Пусть вместо этого умрут маленькие зеленые клеточки. Вечно мне умирать. Тогда был я, и теперь тоже я. Когда мой черед посмотреть, как умирают другие?