Мистер Декруа и профессор Блумер рассоединились и, как бы близко к другу они ни шли после этого, больше уже не сочленялись.
Клерк Мистер Тадмилл, которого выгнали с позором за то, что он не туда подшил важный документ, и это привело к банкротству фирмы, после этого никуда не мог устроиться на работу, начал пить, потерял дом, наблюдал, как его жену поместили в хворь-ларь по причине чрезмерных тревог, а их детей распределили по разным сиротским приютам в свете его все более беспутного образа жизни, обычно являлся согнутым почти до самой земли скорбью и напоминал скобку с печальным украшением из белых волос, дрожал всем телом, двигался с крайней осторожностью, страшился совершить даже малейшую ошибку.
Но теперь мы увидели энергичного, молодого белобрысого человека с цветком в петлице, только занявшего новую должность, полного высоких надежд.
Мистер Лонгстрит прекратил свое лапание, разрыдался, стал просить прощения у миссис Кроуфорд.
(Просто я одинок, дорогая моя.)
(Если хотите, я могу поделиться с вами названиями некоторых из наших диких цветов.)
(Я с радостью их выслушаю.)
Верна Блоу и ее мать Элла, которые обычно являли себя практически одинаковыми старухами (хотя обе умерли во время родов, а потому в том предыдущем месте так никогда и не состарились), теперь предстали перед нами (обе толкали перед собой по детской коляске) снова молодыми, совершенно очаровательными.
Бедняжка Литци, многократно изнасилованная, обрела способность говорить, и первыми сказанными ею словами были слова благодарности миссис Ходж, которая заступалась за нее в течение всех этих немых и одиноких лет.
Миссис Ходж, милая женщина, приняла благодарности Литци, рассянно кивнув, с удивлением глядя на собственные только что восстановившиеся руки и ноги.
Несмотря на все чудесные трансформации, произошедшие с нами, мистер Линкольн шел не останавливаясь.
Абсолютно.
Напротив.
Казалось, он идет быстрее обычного.
Намереваясь как можно скорее оставить это место.
Ах, боже мой, пробормотала Верна Блоу, чья вернувшаяся девичья красота поразила меня до глубины души даже в миг колоссального поражения.
LXXVIII
Я позвал Холостяков, которые сразу же появились и зависли наверху, роняя вниз (столь трогательно и наивно выражая внимание) крохотные выпускные шапочки; я им объяснил, что мы в отчаянном положении, и попросил пройти по территории и призвать на помощь всех, кого только смогут.
Что именно им говорить? — спросил мистер Кейн.
Нельзя сказать, что мы «мастера слова»! — сказал мистер Фуллер.
Говорите им, что мы пытаемся спасти мальчика, сказал мистер Воллман. Его единственный грех в том, что он ребенок, а создатель этого места по каким-то неведомым нам причинам счел, что быть ребенком и любить собственную жизнь в достаточной мере, чтобы хотеть остаться здесь, в этом месте, есть страшный грех, заслуживающий самого сурового наказания.
Скажите им, мы устали быть ничем, ничего не делать, ничего не значить ни для кого, жить в состоянии постоянного страха, сказал преподобный.
Не уверен, что мы сможем запомнить все это, сказал мистер Кейн.
Похоже, это серьезное задание, сказал мистер Фуллер.
Мы полагаемся на мистера Липперта, сказал мистер Кейн. Он ведь старший из нас.
Хотя, по правде говоря, мы Трое были одногодками, поскольку все пришли в это Место в разгар своего двадцать восьмого Года (никем не любимые и холостые, как и поныне), на самом деле я —
И мне, когда я Поразмыслил, представилось, что совершенно не в наших Интересах ввязываться в это Дело, поскольку оно не имеет к нам никакого отношения и, вероятно, Угрожает самой нашей Свободе и делает нас заложниками Гибельных Обязательств, а кроме того ограничивает нас в наших Попытках делать во все времена То, что нам Нравится, а также может оказать Вредоносное Воздействие на нашу способность Оставаться.
Горько сожалею, прокричал я сверху. Мы не хотим и потому не станем!