– Мне кажется, что в известном смысле продолжается всё то же время танцора. Мы все потихоньку пританцовываем, приплясываем. Дожили уже вот до чего. Который год в стране – будем называть вещи своими именами – идёт война, а мы привыкли к ней, как к непогоде. Примерно так: будет дождь – не будет дождя, взорвали – не взорвали. Сегодня дождь. Значит, надо взять зонтики. Опять взорвали. Значит, будет траур, поменяют сетку телепередач.
Что думает об этом власть – непонятно. Она продолжает пританцовывать, делать изящные па, а некое глубинное сейсмическое напряжение тем временем нарастает. Но даже это её не пугает. Повсеместно царит психология временщиков: нас это не коснётся, пронесёт, после нас хоть потоп.
Не работает даже инстинкт сохранения и продолжения рода. Высоким чиновникам давно уже ясно: в России жить опасно и страшно, поэтому их дочери рожают за рубежом, сыновья учатся за рубежом, внуки уже поголовно учатся и живут за рубежом. Кого интересуют какие-то гулы истории, тектонические сдвиги, когда в любой момент можно сесть в самолёт и улететь поближе к детям и внукам. Налегке, без вещей. Ведь все вещи и все счета давно уже там…
О том, почему власти не нужен кинематограф
–
– Мне кажется, кинематограф власти не нужен. У неё для своих целей есть телевидение. Отсюда отношение к кино как к чему-то второстепенному, лишнему. Мне кажется, это серьёзная, системная ошибка власти. Потому что кинематограф – это важнейшая часть культуры. Особенно в такой стране, как наша. И гибель этой части культуры – явление гораздо более серьёзное, чем мы можем предположить. Для меня сегодня вопрос стоит так: там, наверху, понимают, чем эта опасность чревата для страны? Или всё-таки до конца не понимают?
–
– То, что деньги выделены, это прекрасно, спору нет. И люди, которые стоят во главе фонда, стараются, как мне кажется, прилично себя вести, прилично работать. Надеюсь, это не поверхностное впечатление, а так и есть на самом деле. Но начнём с того, что само решение о создании фонда было келейное, не продуманное, не обсуждённое самими кинематографистами. Типовое волюнтаристское решение. Во-вторых, нет ровным счётом никакой уверенности, что выделенные деньги – не подачка, не одноразовая акция, что они будут поступать и впредь. И наконец, главное: как можно думать о развитии кино, как можно вбухивать в производство фильмов немалые государственные деньги, не думая при этом о прокате этих фильмов, о зрителях, до которых отечественное кино трагически не доходит уже не первый год и не первое десятилетие?
–
– Новые залы стране необходимы, особенно в регионах, в средних и малых городах. Но не надо обольщаться: в них будут идти те же зарубежные фильмы. И дело вовсе не в том, что плохие дяди из Голливуда захотят оккупировать новое экранное пространство – это нормально, это закон рынка. А дело в наших собственных дядях. Не мы первые, но, кажется, мы последние в ряду больших стран, где проблема проката, проблема доведения отечественного кино до своего же зрителя никак не решена и не решается. И здесь пример Китая, где безусловный и безоговорочный приоритет отдан национальному кино, о чём говорил в предыдущем материале цикла мой коллега Сергей Соловьёв, по-своему показателен.
Не нравится китайский опыт, ограничивающий проникновение на экраны американского кино, возьмите успешный и вполне рыночный французский, канадский, не знаю, новозеландский опыт, изобретите свой, но сделайте хоть что-нибудь. Во многих странах мира, куда меньших, чем Россия, национальный кинематограф не только не является убыточным, а приносит прибыль. И – огромную пользу, объединяя, сплачивая нацию. Американская идеология, напомню, вся была выстроена американским кинематографом. Советская идеология была сформирована кинематографом советским. Говорить сегодня о патриотическом воспитании и не думать о таком мощном рычаге влияния на умы подрастающего поколения, как кино, – это абсолютный нонсенс. Как минимум.