Одним словом, Ален выступает за критический дух – в противоположность духу монастырского послушания, присущему правым и обладающему известным величием. Любовь к свободе предполагает твердую веру в человека, ибо главный аргумент деспота состоит в том, что свободные люди не наделают ничего, кроме глупостей. И что любой человек по крайней мере один раз на дню думает, что не способен управлять сам собой. И тогда ему хочется одного – указов и законов, хоть небесных, хоть земных, не важно. Основа истинного мужества и любой демократии – это вера в мудрость большинства. Ален ожидал не столько великих переворотов, сколько мелких изменений. Последние дают покой на год, и еще на год, и так может длиться до бесконечности.
«Всякая власть дурна, если ей предоставлена полная свобода, всякая власть становится умнее, когда чувствует, что ее действия оценивают». Быть может, бо́льшая часть наших невзгод объясняется тем, что граждане и народы, сравнивая неосязаемое суждение общественного мнения с тяжелой силой власти, приходят к выводу, что ничего нельзя изменить без катастроф – революции или войны. Этот пессимизм в итоге порождает то самое зло, которого он опасается. Ален, радикал-оптимист, полагал, что в результате осторожных изменений и силой свободного мнения возможно создать мирное и справедливое общество – не идеальное, но куда лучшее, нежели то, что возвели на крови реформаторы всей системы. Его политические взгляды были скромными, осторожными и неколебимыми. Это прекрасно было видно всякий раз, когда он вмешивался в ход предвыборной кампании. Перед ним, не желающим для себя ничего, не мог устоять ни один противник. Простой солдат гражданской армии… В каком лагере был бы он сегодня? Нельзя заставлять говорить мертвых ради того, чтобы польстить страстям живых.