видимо, очень важной работой. Когда я проходил мимо
капитанской каюты, я слышал, как непрерывно скребет
перо о бумагу. Что именно он писал, уединившись в покоя
самого Бероуза, я даже не мог себе представить.
Девятнадцатый день начался для меня с борьбы с
желудком. Запасы пресной воды подходили к концу, и мы
едва держались на ногах, дожидаясь очередной порции
влаги. Еще скуднее выглядел наш пищевой рацион: вяленое
мясо вперемешку с макаронами, которые мы называли еда
с дрянью, уже не лезли в горло. Пища мучила и убивала
своим однообразием. И в то утро я не выдержал. Меня
вывернуло наизнанку, как только я закончил завтрак.
Пустой желудок незамедлительно отозвался протяжным
урчанием.
Проходящий мимо старпом злорадно хмыкнул. С того
момента как мы отплыли от острова он всячески не
замечал меня, словно расторопного юнги не было и в
помине. Я пытался оказаться в том месте, где он нес
вахту, но и тогда разговор заканчивался так и не успев
начаться. Постепенно вся команда стала обходить меня
стороной. Я сделался прокаженным, которого жалеешь
своим молчанием, и безумно боишься протянуть руку,
чтобы не дай бог не подцепить от него ужасную заразу.
Те немногие, кто еще пару дней назад пытались
подбодрить меня добрым словом, к концу третей недели
обратного пути окончательно отвернулись. Я не винил их в
этом. Уже давно привыкнув жить одиночкой, я коротал
тянувшиеся, будто смола, ночи, за размышлениями.
Рассчитывая только на себя, я понимал, что бороться с
каперами - в чьих жилах теперь, наверняка, текла кровь
дьявола, - бесполезно.
Невольники – как называл еще живых моряков Бероуз,
готовили бунт. Но, честно говоря, я не видел в этом
смысла. Искать спасения нужно было в молитвах, а не в
бессмысленных стараниях…
И следующий день подтвердил правильность моих
суждений. Ритли Викс не выдержал первым. Его
натянутые нервы лопнули как струна лютни.
Внимательно изучая непроницаемый взгляд своего бывшего
друга, который теперь не замечал его в упор, Викс внезапно
начал смеяться. Не скрываясь, он вышел в самый центр
палубы – скромные эмоции превратились в настоящую
истерику. Настороженные взоры моряков следили за тем,
как их приятель довольно быстро сходит с ума. Приступ
продолжался пару часов, пока Бероуз не приказал