От цеха до проходной шесть минут двадцать восемь секунд ходьбы. Нахожено, отмеряно, стоптано. Летом в конце смены солнце еще висит над крышей цеха, зимой светит сбоку, завалившись между стеной склада и стеллажами для заготовок. Длинные тени старых тополей тянутся вдоль дорожки, указывая на проходную.
Асфальт привычно скрипел под упругими подошвами кроссовок. Шуршали листья тополей, из раскрытых дверей цеха повизгивала пневмомашинка для снятия заусенцев. Любимая, мирная картина конца рабочего дня. И все-таки что-то было не так, вернее не совсем так. Что конкретно — он никак не мог уловить; отсутствовал какой-то маленький штрих, уловленный глазом, но не отслеженный сознанием.
«Зря Хаима не дождался, — решил Мишка. — Из-за того и беспокойно. Может, вернуться?»
Дорожка слегка изогнулась, огибая угол столярки, и далеко впереди, у самой проходной, Мишка увидел Хаима. Он степенно обсуждал что-то с Ингале-слесарюгой и в доказательство своей правоты широко разводил руками.
«Вот гад! — подумал Мишка. — Самый натуральный гад, мочой моченный, в дерьме перченный».
Заноза мягко шевельнулась. Сладко так, потянуло за ниточку и пропало, словно и не было ничего.
Слегка прихрамывая, он сбежал по ступенькам, ведущим к проходной, быстро миновал узкий проход между воротами и будкой охранника и вышел на стоянку.
«Вот она — родная!»
Новенькая «Мазда» уютно примостилась в глубокой тени деревьев.
«Не обманет и не предаст и службу свою отслужит, от начала и до конца. И положиться можно на бесконечные ее лошадиные силы плюс железный корпус, усиленный специальными балками. Насколько прочней и честнее человека произведение его рук. Лишено корысти, зависти и эгоизма!»
Мишка открыл дверцу и, стараясь не заглядывать в зеркало заднего обзора, принялся устраиваться на сиденье. Уже несколько недель как ему стал неприятен вид собственной физиономии. Не то, чтобы противен, а так, неприятен и все дела.
Целью ерзанья и притирки был поиск наиболее удобной позы для ноги. Каждый раз она болела по-другому, требуя микроскопических изменений в посадке.
«Задницу чуть вперед, подвернуть вправо, левой рукой облокотиться на поручень, правой опереться на руль…»
Этой нехитрой разминкой он занимался уже много лет, с тех пор как получил первый автомобиль. Менялись марки, страны-изготовители, сиденья становились мягче, шире, удобнее, а нога ныла все так же, ни во что не ставя достижения современного дизайна. Даже небольшая прогулка от цеха до проходной и та отзывалась покалыванием в прожженной икре.
В семьдесят третьем, на Голанах, сирийский бомбардировщик выстелил вдоль их позиции серию напалмовых бомб. Мишке досталась всего одна капля, она прошла сквозь икру, как ветер через открытое окно. Одна капля — и джоггинг, бассейн и прочие нехитрые удовольствия здоровых людей остались вне его жизни.
«Скажи спасибо, что ходишь, — в который раз сам себе усмехнулся Мишка. А то и вовсе лежал бы сейчас кучкой пепла где-нибудь на подступах к Мадж-Эль-Шамс».
Мотор, как и положено, завелся с первого поворота ключа. «Мазда» плавно покатилась, чуть пофыркивая от нетерпения.
«Сейчас погоню тебя, душечка, — думал Мишка, аккуратно выруливая за ворота. — Ох, и надавлю, с ветерком, с перетрясочкой, с гудением ветра в чуть приоткрытом окне».
Увы, пробка началась сразу за воротами. Потряхивая задами, словно трясогузки в Японии, машины медленно продвигались к светофору, чтобы, миновав его, продолжить причмокивания и приседания до следующего перекрестка. Он пристроился за автобусом «Эгеда» и включился в чайную церемонию.
Гидон, интересно, он все еще крутит баранку? Наверное, крутит, из «Эгеда» уносят уже на носилках. Влезть в этот кооператив — все равно что выиграть в лотерею. Но вот Гидон же влез!
Гидон… Он всегда был большим артистом, наверное, тем и воспользовался, заболтал, охмурил кого надо. Ловкие руки, длинный язык. Все знал, везде поспевал. И про Геду, ведь это он рассказал ему про Геду.
Геда, Герда, Гертруда… Его первый мальчишеский интерес устремился, конечно же, за соседний забор, на круглые коленки, мелькающие под краем выцветшей юбки. Впрочем, перемигиваниями и хихиканьем на тот момент все и кончилось, в восьмом классе Мишкина семья выехала на дачу в последний раз. У отца начались неприятности — не в меру ретивый фининспектор сумел пробраться сквозь лисий веер цифр годового отчета. В Сигулду Мишка попал только через три года, студентом первого курса.
Институт выехал на картошку, и его группе досталась Сигулда. Поселили всех в огромном бараке, бывшей казарме довоенной латышской армии. В казарме было холодно и неуютно, после ужина Мишка пошел бродить по знакомому городу, и конечно же, ноги сами принесли его к бывшей даче. Окна были наглухо перекрыты оранжевыми занавесками, и теплый, мягкий свет так осторожно, по-домашнему раздвигал темноту, что у Мишки защемило сердце.