Стелла вошла незаметно, когда вся эта говорильня подходила к концу: длинное прямое черное платье с небольшим разрезом, бледное лицо, гитара через плечо… – существо из другого мира. Никого не замечая, пробиралась она к сцене, отстранив своим видом стоящих там и собирающихся актерствовать. «Я немножко спою, ладно?» – улыбнулась она наполненному залу и взяла стул. Все притихли; Женька, казалось, врос в спинку сиденья.
Голос Стеллы летел, вызывая радость и грусть, и даже Любовь Павловна, кажется, задумалась на минутку о чем-то своем, если это «свое» у нее, конечно, было.
А Женька знал, что это – ему. Пальцы его тряслись, и Верка, в одночасье все поняв, с ужасом смотрела на него – ускользающего, ускользающего, ускользающего… А он слышал Стеллу, живую и смеющуюся, плачущую и сильную одновременно. Он не знал, сколько это продолжалось.
А потом все как будто потерялось и забыло собственный смысл. Какое там «угощение», какие там торты! Он побежал вниз по лестнице, упустив Стеллу из виду; «Где же она?» – только стучало в висках. А она словно испарилась, будто и не было ее вовсе.
– Стелла! – крикнул он пустому, темному школьному двору. – Стеллка! – он не знал, что Глеб и Вера наблюдают за ним из окон второго этажа.
Женька сел на ступеньки, закурив: «Дурак, дурак… Просто кретин…»
И вдруг откуда-то донеслись переборы гитарных струн; Стелла сидела на старой скамейке – нижняя губа ее была прокушена до крови, между прочим!
Они поднялись, не сговариваясь, одновременно, и медленно направились друг к другу. Что-то сладковатое и горькое одновременно обожгло их рты. Шестьдесят человек – девушки в светлых платьях и молодые люди в «тройках» – уже окружали их, хлопая в ладоши, но н а ш и, конечно, их уже не замечали.
Эгосфера
Нероман вполоборота
Lesen macht Frei[2]
Мне нравится эта история. Возможно, и эти люди. Даты их рождений, смертей и – что там еще бывает? – помолвок. Свадеб, там. Мало ли! Нравятся их прозвища. Мысли, посещающие их при утренней пробежке от подъезда к метро. Или к машине. Мысли от ручки до ручки. До косяка. Мысли, выкинутые ими на пыльные ступени чужеродных, – а потому скучных – пространств. Нравится правильность их ударений: квартал, торты, созвонимся. Отсутствие в лексиконе мутации «ложить». Нравится, что они отличают Гайдна от Бетховена. Гессе от Кундеры. Мо– от Мане. Я наблюдаю, будто в глазок, за их сумасшедшей жизнью и думаю, что бы сделал/а, окажись под каблуком потолка.
Как они. Как они. Как он, и…