Лиз поморщилась, затянулась еще раз. Во рту стало горько, а внутри – тепло.
– Мне муж сигареты передает через окно, на веревке. А то тут нянька строгая на приемке, обыскивает. Гестапо, а не роддом.
Лиз молчала. Она как-то разучилась поддерживать беседы. Все слова поблекли, стали пустыми.
Как-то раз она купила полкило грецких орехов. Несла их в целлофановом пакете. Пришла домой, расколола, а там почти все они – пустые. Вот ее разговор сегодня – это тот целлофановый пакет с орехами.
– Муж ходит с сыновьями гулять и забрасывает мне курево. Им все равно, где гулять. А мы живем тут недалеко, через два дома.
Лиз молчала, рассматривала Люду. Ей было явно за сорок. На лице – морщинки и веснушки. Веснушки прячутся в морщинки, и наоборот.
– Тебе сколько, 20 есть? – спросила Люда.
Лиз кивнула. Люда кивнула в ответ, вздохнула, глубоко затянулась…
– Позвать тебя, когда я опять курить пойду? – спросила Люда. – Я редко курю, ты не думай. Сигаретка в день.
Лиз пожала плечами. Она не знает. Она больше не понимает себя. Организм бастует, отказывается идентифицировать желания. Лиз и Люда вышли из душевой и отправились в разные стороны, как незнакомые люди. Медсестра везла кювез с младенцами мамам на кормление. Дети были туго запеленаты и дружно кричали, предвкушая еду. Лиз прошла мимо, ускорив шаг. Почти побежала к своей палате в конце коридора, зашла и захлопнула дверь.
Там, за дверью, ее неслучившееся счастье, здесь, в палате, – ее новая реальность. Лиз заняла пост у окна. Дети затихли, кушали мамино молочко. Лиз почувствовала, как внутри ее груди зудит и ноет и как влага смачивает бинты.
Лиз заплакала впервые после родов. Подумала: «Вот бы душу можно было так же туго перебинтовать…»
Вдруг дверь ее палаты скрипнула и открылась. Лиз не обернулась: нянечка, наверное. Опять со своей кашей.
– Возьми ее!
За спиной у Лиз стояла Люда, держала на руках младенца, рыжеволосого, как она сама. Люда подошла к Лиз впритык, протянула ребенка.
– Возьми ее.
Лиз помотала головой.
– Возьми! – Люда впихнула дочь в руки Лиз. – Возьми и держи.
Лиз не умела держать правильно. Она трепетно и неумело обняла двумя руками запеленатого младенца, прижимала его к себе, плакала и мотала головой. Рыжеволосая малышка с интересом рассматривала Лиз.
– Когда мне было 20, я родила первого сына, – сказала Люда. – Он родился мертвым. Я думала, что я умерла вместе с ним. Но я не умерла. Жизнь продолжается. Каждый день. Сейчас у меня два здоровых сына и вот дочь… Посмотри на нее.
Лиз рыдала, всхрипывала так нежно, по-девчоночьи. Пыталась вытирать слезы плечом, но не получалось.
– Посмотри на нее, посмотри. Потерпи, девочка. У тебя тоже такая будет…
Лиз вернула малышку маме. Люда прижала дочку к груди, та заплакала, захотела добавки. Люда вышла из палаты, пошла к себе… Лиз вытерла слезы. Посмотрела в окно. Там текла чья-то жизнь.
«Будет» – Лиз примерила на себя глагол в будущем времени и кивнула, согласилась с ним. Взяла тарелку с остывшей кашей и стала есть. Еда – это топливо для жизни…
Лиз сейчас абсолютно счастлива в браке, живет в Италии. На момент выхода книги ее дочери было два с половиной года. Дочка родилась спустя 14 лет после событий, описанных в рассказе.
Бы
Мы с детства боимся ошибок. Ошибки – это то, за что ставят двойки, за что не прощают, высмеивают. Совершенно нормальная жизненная стратегия при таком раскладе – бояться ошибок, не делать их, мимикрируя под идеальность, а если сделал – прятать и скрывать.
Однажды, лет 7–8 назад, я написала пост. Там был скрин нашей с мужем переписки, где мы обсуждаем полную женщину (лица ее не видно). Очень полную женщину в электричке. Она весила килограмм 150, а может, больше.
Даже не обсуждаем, а как бы высмеиваем. Ну, не высмеиваем, но ерничаем уж точно. Я помню фразу из того поста, что «если я стану такой, муж, пристрели меня». Я тогда была стройняшка без особых усилий с моей стороны, и мне казался смешным и уместным мой юмор.
В своих постах я иногда писала о полных женщинах, смело называя их рульками. Я нравилась себе, стройная, умная (мне так казалось), острая на язык.
Шли годы, я взрослела, мудрела, обрастала опытом. За эти годы я узнала, что такое толерантность. Я узнала, что расстройство пищевого поведения – это болезнь. Я не понаслышке узнала, что бывает с организмом, если ты вынуждена пить гормоны, что бодипозитив – это не когда «круто быть толстым», а когда «мое тело – это мое дело, и оно больше никого не касается».
За эти годы я поправилась на 15 килограммов и сама стала рулькой. Оглядываясь на свои посты из прошлого, я ужасаюсь и думаю: неужели это я? Но это я. Это мое прошлое, мои мысли, мое мировосприятие. Оно кардинально изменилось за эти годы, развернулось вспять, стало другим, трепетным, нежным, уважительным, осознанным.