Я вкладываю в это сообщение всю свою ярость, все свои чувства, и когда мы заканчиваем с Алишей, я ощущаю себя опустошенной. Возможно, поэтому я слишком быстро прощаюсь. Я хочу прилечь, поспать, дать отдых себе и дочери, но раздается стук в дверь. Уверенный, тяжелый.
Мое сердце замирает в надежде, что это Рамон. Глупо, конечно. Он же не возникнет здесь по волшебству. Но сердце все равно надеется, и я оказываюсь возле двери с удивительным для беременной волчицы проворством. Распахиваю ее, но вижу Микаэля.
– Уже? – интересуюсь, приподняв бровь и за этим жестом скрывая всю силу собственного разочарования. – Церемония же вечером.
– Нам надо поговорить. Пройдемся?
Обычно фраза «нам надо поговорить» не сулит ничего хорошего, но не в случае, когда ты и так застряла в глубокой мохнатой заднице. То есть когда-нибудь должен был возникнуть свет в конце этого тоннеля. Например, сейчас.
– Ты передумал насчет свадьбы?
– Не передумал.
Свет-свет, где же ты?
– Тогда о чем нам говорить? Если излить душу или рассказать, откуда дети берутся, то ты не по адресу.
Микаэль хмурится, а я замечаю почти рассосавшуюся гематому на его скуле. Кто его так приложил? Причем, судя по скорости регенерации, очень конкретно приложил. Если даже на альфе заживает долго. Сиенна? Ну а что, может у них такие сексуальные игры? Или они просто подрались? Сиенну-драчунью я могла легко представить, а вот дерущегося Мика – нет. Мне казалось, что он из тех, кто все дела решает словами. И это хорошо, что он мягче, добрее. Будь в нем немного больше властности, он был бы ходячим напоминанием о Рамоне. А так у них только упрямство – фамильная черта, и мне не настолько больно.
– Это важно, – Микаэль посмотрел на меня с мольбой во взгляде, и я присмотрелась к нему повнимательнее. Не только скулу разбитую заметила. Он весь был каким-то побитым: не физически – морально. Побитый, взвинченный, но сосредоточенный.
– Если важно, хорошо. Поговорим.
– Давай не здесь.
– Как скажешь, альфа, – пожимаю я плечами. Не знаю, зачем Микаэлю приспичило со мной поговорить, но он здесь главный, и, бес меня забери, ему удалось меня заинтриговать. Чуть-чуть.
Если можно найти более неготовую к свадьбе невесту, то это я. Микаэль все-таки оплатил выбранное мной платье цвета шоколада, и его мне сегодня доставили. Разложенное на постели, оно напоминало мне о моем неудачном побеге. О моей ошибке. И я не могла заставить себя его надеть. Поэтому пока предпочла ему мягкий спортивный костюм цвета слоновой кости и кроссовки. Удобно, практично, антипразднично. Но я готова была идти так на церемонию. Хотя бы потому, что это не мой праздник, и все, чего мне хочется – нормально родить.
Я жду, что мы направимся в кабинет Микаэля, но он приводит меня в крыло особняка, в котором я еще не была. Я вообще думала, что эта часть дома-дворца закрыта. Но здесь все чисто, значит, слуги убираются, хотя вся мебель запакована в целлофан. Мы оказываемся в комнате, которая когда-то была гостиной, будто близняшкой той, где любит проводить время Сиенна. С пустым камином, с кое-где почти наглухо задернутыми шторами: только солнечный свет отбрасывает яркие линии. Все такое заброшенное, покинутое, что цветы в вазе на журнальном столике смотрятся чужеродно. Большие, раскрытые нежно-голубые бутоны, массивные стебли и широкие, обнимающие их листья. Они словно выдраны из контекста и гораздо уместнее смотрелись бы в оживленном холле.
– Что это за комнаты? – спрашиваю я, и до меня вдруг доходит. Голос садится, когда я озвучиваю свою догадку: – Рамона?
Я почти представляю, как мой истинный мог провести здесь детство и юность. Почти.
– Нет, – спешит перечеркнуть мое предположение альфа. – В этом крыле жили мои родители, у них было пространство только для них двоих. Но после смерти отца мать переехала к нам поближе.
– Пыталась поступить так же, как с Рамоном? Хотела забыть?
– Да.
У прекрасного букета один недостаток: пахнет он тоже ярко, и я чешу нос, чтобы не чихнуть. Как вообще в дом вервольфов могли принести настолько отнимающую обоняние вещь? Слух она не отнимает, поэтому, когда я бормочу:
– Но это же бред, – Микаэль меня слышит.
– Что плохого в желании приглушить боль? – интересуется он.
– Возможно, то, что вместе с плохим ты забываешь все хорошее. Уверена, вы с Рамоном не всегда враждовали.
– Мы были не просто братьями, а друзьями, – признается альфа и стягивает полиэтилен с одного из диванов. – Присядешь?
– С удовольствием.
Ходить мне нравится, а вот долго стоять в моем положении – утомительно.
– Зачем мы здесь?
– Я знаю, что ты не отказалась от идеи, что Рамон жив…
– Отказалась.
Надо видеть лицо Микаэля. Знала бы, что это будет так забавно, захватила бы с собой смартфон и запечатлела бы его на камеру.
– Я не знаю, жив он или нет, но за мной возвращаться не стремится. Значит, нужно двигаться дальше.
– Ты тоже хочешь все забыть? Начать с чистого листа?
– Забыть? Нет! Я ничего не хочу забывать. Ни кто отец моей дочери, ни мою любовь к нему.
– Но ты можешь полюбить заново и жить счастливо, в спокойствии и безопасности.