Пространство вокруг, и без того неустойчивое, рассыпалось на острые капли небытия. Лёд и пламя становились одним, воздух прорастал золотистыми волосками и обращался в само движение.
Ничто живое не могло долго удержать себя в этой пляске. Тело инкуба испытывало адские муки, но он находил в себе силы улыбаться.
Он понял сейчас, почему Сатана сам себя назвал отцом лжи. Великий Изменчивый изобрёл новый её вид, присвоив себе целый мир. Соткав паутину слов, в которую уловил его! Сам же он был неспособен породить людей. Людской мир был ничей, и Борн, так же, как и Сатана, мог владеть этим миром!
— Мир людей мой! Убирайся! — закричал Изменчивый.
Но кричал так, словно у него не было власти изгнать Борна. Так ведь и верно: кто может изгнать изгоя?
Борн прислушался к себе. Выпрямился, хоть всё в нём ощущало страшное давление междумирья, даже кости его стонали и гнулись.
— Я не подотчётен тебе! — прошептал он. И крикнул. — Убирайся сам! Прочь! Это моя земля! Здесь мой сын!
Языки пламени, из которых складывался облик Сатаны, переплелись и опять отразили уже изменившегося Борна.
— О, таким ты мне нравишься больше! — усмехнулся Сатана. — Но мятежный ум в тебе развился слишком поздно. Прочь, неудачливое дитя! У меня теперь другие игрушки!
Изменчивый надменно полыхнул языками пламени и исчез. И тут же пространство междумирья сжалось, сдавливая инкуба в смертельных тисках.
***
Фабиусу снился сон: магический кристалл вибрировал на его груди, раскаляясь и разламывая пространство.
Он увидел совсем рядом Грабуса Извирского, главу Совета Магистериума, а где-то вдалеке — трёх других магов — придержателей Закона: Кебеструса Рабуйётта, желтолицего и хитрого, как лисица, Икарбаруса Асекского Белейшего, красивого седого старика, глуповатого, но знающего все законы на память, Тогуса Твёрдого, самого молодого и воинственного из высших магов. Лица всех четверых были напряжены и испуганы.
И тут же Фабиус услыхал настоящий Глас Сатаны, от которого сотряслась земля и огромные волны поднялись на реке.
— Иди! — сказал Глас.
Магистр вздрогнул и проснулся.
Он сидел в некогда любимом, но давно сосланном в подвал кресле. Он понял это наощупь, по облезлой бараньей шкуре.
В подвале было душно и очень темно. Борн ушёл. Лишь с ним не надобно было свечей: демон сам источал весь необходимый свет.
Магистр облизал губы и ощутил, что язык его скользит кинжалом по наждачному камню. Голова раскалывалась то ли от дурного сна, то ли от выпитого накануне.
Он хотел прошептать заклинание, зажигающее свечи, но вспомнил вдруг сказанное Борном во всей удивительной боли и ясности и… зажмурился. И создал перед закрытыми глазами образы свечей, пылающих в подсвечнике на столе.
Поднял веки, уже понимая, что свечи горят. Но радости от содеянного не ощутил: глаза его заслезились, а мозг прошил новый удар боли.
«Прочь, морок! Голова не болит! — сказал себе маг. — Нет, надо иначе… Надо заставить себя забыть боль и вдохнуть в себя ту, утреннюю, лёгкость…».
Он вспомнил бурунчики на стальной воде Неясыти, сырой пронизывающий ветер с холмов, дающий ясность уму, и в голове у него тоже прояснилось.
«Вот так, — сказал он сам себе. — Вот так ты, Фабиус, магистр Ренгский, прожил шесть человеческих жизней и понял, наконец, кто ты есть. А есть ты — низкая тварь. Мерзкое и безобразное порождение людских ошибок и суеверий. И церковь Сатаны плачет по ночам о твоей душе. Так встань же и иди!»
И магистр Фабиус встал. И пошёл из подвала, запнувшись пару раз на ступенях, ведь прояснилась одна голова, а тело всё ещё ныло и просило покоя.
Магия — половинчата. Так уж она устроена, что решает исключительно поставленные задачи, а вернуть лёгкость членам Фабиус приказать позабыл.
И тут подземелье встряхнуло. Магистр, в раздражении, всё-таки пробормотал заклятие, возвращающее ясность и уму, и телу, но тряска продолжалась.
Да что творится-то? Где Борн?
Во дворе выла собака. Земля ахала и вздрагивала под ногами. Она была вся чёрная, и даже пыль, что поднималась от неё, больше напоминала сажу.
Пахло серой. Небо тоже казалось чернильным, с синими пятнами туч, лишь в зените пыльным светильником теплилось солнце.
Маг замер на высоких ступенях башни, окинул глазами двор.
Слуги попрятались. Это они правильно сообразили. Эта история совсем не про них… Собака — и та сходит с ума от страха…
Но где Борн, Сатана его раздери! Что он натворил здесь? Открыл дыру в Ад?
«А вдруг Хел был всё-таки прав? — подумал магистр без страха и даже с некоторой отстранённостью. — Как же я мог довериться демону? Уснуть глупо и безмятежно? Бросить тут всё без присмотра?»
Он поморщился от вони и надсадного воя несчастной животины. Прислушался…
С другого берега реки доносились тонкие, едва слышные, голоса. Но что там — он никак не мог разглядеть. Словно марево поднималось от воды, застилая противоположный берег.
Фабиус сосредоточился на магическом зрении, но, сколько ни глядел вокруг, — везде была тьма. Весь Серединный мир людей был поглощён ею.