Сукин сын прав – животная, бессознательная часть меня млела от всего, чем он окружил меня в тот момент: запаха его кожи и парфюма, пряным, терпким, мускусным и до мурашек, сексуальным. Низкого голоса с рычащими нотками, рваного дыхания и тяжелых мышц, налитых силой, похотью и страстью, придавивших меня к асфальту… от пульсирующего члена, упирающегося в живот, и сердцевину бедер.
Мне самой тошно от одной мысли, что он без труда вставил свой член в мое истекающее влагой лоно так, словно я все эти дни только об этом и мечтала, и завелась от его грубых действий и грязных слов.
Может пора к психотерапевту, раз завожусь от насилия? Ненормально это и неправильно. Хотя в глубине души понимаю, что подобная реакция моего тела возможна только на манипуляции Джейдана. Так я реагирую исключительно на Престона. С самого начала, мое тело отвечало на любое его движение, на каждый долбанный взмах ресницами, небрежно вскинутую бровь… а на прикосновение и вовсе отзывалось сладкой дрожью, которую хотелось смаковать и чувствовать, пропускать через душу и сердце… впервые.
И никак не искоренить эти обратные чувства и эмоции, не вырвать. Я говорю себе, что должна, и надо, но не могу от них избавиться, прекрасно понимая, что пары его порочной энергетики уже проникли внутривенно, и потекли по венам. Нутро все скручивает от мысли о Джейдане, но я вновь блокирую все их жгучей ненавистью к художнику, и мысленно представляю, как хватаю его за волосы и отточенным до совершенства приемом бью головой об асфальт.
Остается только радоваться, что помешали ему меня трахнуть, иначе бы я себя еще более грязной ощущала… если бы кончила от беспощадных толчков его члена. Так бы и закончилось, бесспорно. Я же бл*дь всегда о жестком мужике мечтала, и, несомненно, что-то в его звериной дикости и ярости есть… первобытная сила, заставляющая прогибаться под мужчину; сила, которую не каждая способна обуздать. Домечталась. Мужчина со стальными яйцами оказался ублюдком и маньяком и фактически признался мне в этом.
Легкие вновь пустеют, я начинаю задыхаться, вспоминая его голос, признания и действия, но знаю, что никогда не подам виду того, что нахожусь на грани истерики, после пережитой эмоциональной встряски.
Любая бы сломалась на моем месте. Заныла и расплакалась бы. Практически любая, я в этом уверена. Отдалась бы как миленькая, ощутив напор и непоколебимую власть такого мужчины… но не я. Ему слабо сломать меня, только трахом на место и может поставить. Классная политика.
Затылок ноет от победного удара по носу Престона, кожу под ногтями саднит, искусанные им губы горят от боли и железного привкуса крови, и только спустя какое-то время, пока мы с Хассаном едем по утреннему Нью-Йорку, я понимаю, что он что-то мне говорит, пытается меня успокоить, унять внутреннюю дрожь, а я даже ничего не отвечаю. Молчу, словно язык прикусила, да только сделал это озверевший художник. В момент, когда Зейн накрывает мои холодные ладони своими, я одергиваю руки, и, смерив его уничтожающим взглядом, вскрикиваю:
– Не трогай, Хассан! Еще не хватало того, чтобы ты руки распускал!
– Я ему яйца оторву, Рика. Только скажи. Что он сделал? – сквозь зубы цедит Зейн, вызывая в моей груди лишь надменный смешок. Оторвет как же. Да этот Престон, в момент гнева становится копией халка, и я боюсь, что этот внутренний монстр от Хассана бы и мокрого места не оставил, хотя Зейн тоже довольно крепкий и натренированный атлет.
– Ничего, Зейн. Ни-чего он не сделал! – сжимая кулачки, твержу я, и быстро меняю тему, пытаясь прервать бесконечный поток мыслей о Престоне: – Ты куда меня везешь?
– Домой, Эрика. Мы почти приехали, – внимательно оглядывая мой взъерошенный вид, бросает Зейн, и тут же переключается на свой смартфон, оповещающий о новом сообщении.