-Да надул. Вот уж точно надул. Ведь какие против него сведе-ния-то поступили. Ведь он начал со дружками издавать рукопис-ный журнал. Мне уже второе, или третье сообщение на этот предмет делают. Я на этот предмет и решил с вами, отец эко-ном, посоветоваться. Вы ему уменьшите стипендию на том основании, что я сейчас ему по поведнию выставлю оценку “плохо” и объявлю выговор за занятия не установленные расписанием. Под эти будем понимать – ведение рукописного журнала. Там особенно крамольного ничего нет. Просто надоедает им русский язык,и они хотят говорить по-грузински. Привыкли дома-то только ко грузинскому языку. Но уставом семинарии такие дела не поощряются. А раз не разрешено, то и делать не следует. Вот мы его за это дело-то и накажем. А вы проследите,чтобы число гривенников-то у него в кармане уменьшилось. Негоже семина-ристу и семинарскую денежную помощь получать, и вольные действия совершать, хотя бы и издавая такой невинный рукописный журнал.
-Строгость,отче инспектор,только на пользу ему пойдет.Ведь так часто Джугашвили и не перечит, а посмотришь ему в глаза, а в них презрение похоже усматривается. Такой вот странный слу-чай. И выйдет ли из него настоящий пастырь душ христианских? Он мимо вашей руки проходит. А надо бы?
-Надо бы, отец эконом, но Джугашвили больно на людях тих. Здесь даже я вмешаться не смогу. Вот,если дальше такая история продолжаться будет, то семинария с ним просто расстанется. И все. На этом и порешим. Больше вас не задерживаю.
Плохая отметка по поведению и “предупреждение” заста-вили Кобу сделать то дурацкое выражение глаз, которое так не нравилось учащим его монахам. Никаких иных и тем более сло-весных выражений или замечаний от него не добились. Семи-нарист занимался плохо. Стал заниматься еще хуже. Упорный такой. Независимый. И твердый в раз и навсегда принимаемых им решениях,смысл которых никому,кроме него,не был известен. Ни Гогохия, ни более близкий к нему “второй Сосо” не смогли от него получить никакого вразумительного ответа на вопрос,что он будет делать,когда стипендию сократили, “предупреждение” внесли в личное дело,а это грозило при повторном замечании отчислением из семинарии и предстоящей военной службой.
Кривая улыбка и скошенное к переносице веко правого глаза показывали лишь тот непреложный факт, что Кобе решительно наплевать на всякие там “предупреждения”.А что касается уменьшения наличных денег.То это вообще для него, дескать, никакого значения не имеет.
На самом же деле все это непосредственно касалось его са-мого. Но он уже чувствовал, что ему уже до чертиков надоели эти дурацкие занятия в семинарии, где монахи говорят, монахи живописуют все прелести загробной жизни, о которой никто даже и сам Абашидзе не имеют ну никакого совсем представле-ния. А все это святоотеческое предание для него становилось каким-то пугалом, ограничивающим его всехотение знакомства с жизнью. Жизнь казалась ему теперь более широкой и интересной,чем скулеж в молитвословии и продолжительные бдения в храме,где постные лица упитанных монахов и преподавателей делают даже сам процесс службы похожим на разноголосое собрание раскра-шенных попугаев.
Единственно,что было ему жаль по настоящему,так это самих часов церковного песнопения. Лишь в песнопении он ощущал какое-то необыкновенный внутренний подъем, где все его су-щество как бы приподнималось на серостью и обыденностью той постной жизни,в которой он провел уже почти девять лет. Эта жизнь дала ему многое. Он научился и читать, и писать, и излагать свои мысли на русском языке, на котором говорило большинство. Он стал читать русскую литературу,смысл которой было само безбожие.Ну не безбожие,а такое состояние свободы внутри себя, которое отделяло его самого от религии.И при том так далеко, что имя Бога уже можно было призывать и с маленькой буквы. Вообще все религиозное уменьшилось в самых обыкновенных размерах и при том так сильно, что даже издание рукописного журнала на грузинском языке, которое он редак-тировал и уже почти считал себя конспиратором, было для него куда интересней, чем постоянное просиживание за семинарскими учебниками.