Я постояла на тропинке минуту или две. Эмили была в красном пальтишке, теплых перчатках и вязаной шапочке. Сухие листья с шуршанием взлетали у нее из-под ног каждый раз, когда качели устремлялись вниз и она нарочно поддевала башмачком кучу листьев. Мистер Уайт весело смеялся, повернувшись ко мне в профиль, так что у меня вполне хватило времени рассмотреть его, так сказать, с поднятым забралом.
Мне раньше казалось, что он уже довольно пожилой. Гораздо старше, чем Кэтрин с ее длинными, спадающими по спине волосами и девчоночьей манерой себя вести. Но теперь я поняла, что ошибалась. Просто мне еще никогда не доводилось слышать его смех, очень молодой, теплый и какой-то летний; голосок Эмили звучал на его фоне точно крик чайки, летящей по безоблачному небосклону. Я видела, что разразившийся скандал не только не разлучил отца и дочь, но даже укрепил связь между ними, и теперь они вдвоем, плечом к плечу, противостоят всему свету и счастливы тем, что вместе…
За окном идет снег. Желтовато-серые хлопья дико мечутся и кружат в конусе света, который отбрасывает уличный фонарь. Позднее, если снегопад прекратится, на Молбри, возможно, снизойдет покой. Все грехи останутся позади, и жизнь хотя бы на день получит передышку, укрытая этим милосердным, легким, белым покрывалом.
Снег шел и в ту ночь, когда умерла Эмили. Возможно, если бы не снег, она бы осталась жива. Кто знает? Ничто никогда не кончается. История каждого из нас начинается где-то посредине истории кого-то другого, и множество таких вот историй, точно спутанные мотки шерсти, попросту ждут, когда их распутают. Кстати, а это-то чья история? Моя или Эмили?
13
Им бы следовало заметить приближение бури. Кэтрин Уайт была нестабильна. Вот-вот слетит с катушек, так исстрадалась — в общем, почти как я, если хорошенько подумать. И когда Патрик Уайт привез Эмили домой после того представления…
Короче, разразилась жуткая ссора.
Полагаю, они могли бы к этому подготовиться. Ведь напряжение у них в семье нагнеталось несколько месяцев, так что в тот вечер эмоции били через край. К тому же в отсутствие супруга миссис Уайт постоянно находилась с Фезер, которая своей альтернативной медициной, таинственными теориями, всеведущими знакомыми, говорящими призраками и идеями о «детях завтрашнего дня» как раз и подтолкнула свою весьма неуравновешенную подругу к полноценному неврозу.
Но я тогда, конечно, ничего этого не знал. Эмили уехала из дома в конце сентября, а теперь была середина января, уже и зеленые ростки подснежников начинали пробиваться из замерзшей земли. В течение всех этих месяцев я, следя за их домом, почти не видел миссис Уайт. Раза два, правда, я замечал ее у окна, все еще украшенного рождественской гирляндой из лампочек, хотя Двенадцатая ночь[50]
давно уже миновала и обсыпавшаяся елка, опутанная неснятой мишурой, валялась на заднем дворе. Я наблюдал, как Кэтрин стоит у окна и курит, и сигарета дрожит у нее во рту, и смотрит она словно в никуда — просто на снег и на серое небо.Зато Фезер постоянно там околачивалась. Появлялась возле дома Уайтов почти каждый день; покупала продукты, приносила почту, общалась с репортерами, которые время от времени еще приезжали в надежде на интервью, или хотя бы на пару слов, или на фотографию Эмили…
А вот Эмили почти никто не видел. Как только органы опеки отпустили ее — после того, как у доктора Пикока случился удар, — они с отцом сразу перебрались в гостиницу, и Патрик каждые две недели по выходным привозил Эмили повидаться с матерью. При этом всегда присутствовал социальный работник, который в течение всего свидания матери с дочерью старательно делал пометки, а потом писал отчет — наверное, вкратце излагал свое заключение, что миссис Уайт по-прежнему никак нельзя оставлять наедине с девочкой.
В тот вечер, однако, все было иначе. Мистер Уайт, видимо, мыслил не слишком ясно. Дело в том, что Кэтрин уже не раз угрожала самоубийством. Но настоящую попытку предприняла впервые, и ее гибельные последствия удалось предотвратить только благодаря вмешательству Фезер и быстрым действиям врача и фельдшера из «скорой помощи», которые успели вытащить ее из остывающей ванны и перевязать порезанные запястья.
По словам врача, все могло кончиться гораздо хуже. Вообще-то нужно принять уж очень много аспирина, чтобы он сразу подействовал, да и вены все-таки задеты не были, хотя порезы на запястьях Кэтрин оказались довольно глубокими. И все же это была серьезная попытка самоубийства, достаточная для опасений, и уже на следующее утро — то есть утром того дня, когда состоялось последнее выступление Эмили, — эта история достигла таких гигантских масштабов, что удержать ее внутри узкого круга свидетелей оказалось невозможно.