Очки Элеоноры торчат из сумочки. Я задумчиво смотрю на них. Неужели она действительно собиралась позвонить маме? Если я схвачу ее очки и загляну в них, увижу ли я какие-нибудь признаки звонка? Или все ее разговоры о прекращении моего финансирования были не более чем детсадовской дразнилкой?
Возможно, я наконец-то нащупал правильный выход. Я использую свое преимущество, тщательно подбирая слова:
– Зачем ты это делаешь? Зачем тебе эти фальшивые отношения? Что ты пытаешься скрыть?
Элеонора игнорирует мой вопрос и натянуто смеется, но взгляд становится суровым.
– Вот что я тебе скажу, – продолжает она так, словно я ничего не говорил. – Я дам тебе еще один шанс. Но не смей даже
Я не могу поверить, что когда-то любил эту девушку. Как далеко она может зайти, какой вред нанести…
– А если я откажусь? – Произнося эти слова, я потихоньку подхожу ближе к ней. – Ты же не собираешься действительно разрушить всю мою жизнь. Ради чего?
Ее лицо остается совершенно спокойным.
– У тебя есть жизнь только потому, что моя семья дала все тебе на блюдечке. А теперь я прошу тебя, – она тычет мне пальцем в грудь, – не шантажирую, а
Я засовываю руки в карманы, чтобы ничего не натворить. Я мог бы удавить ее прямо сейчас, стереть эту фальшивую ангельскую улыбочку с ее фальшивого ангельского личика. С меня хватит. Если у меня и были какие-то сомнения насчет встречи с Норой позже, то теперь они развеялись. Я встречусь с ней. Я опьяню ее поцелуем. Я сделаю все, что захочу. Элеонора может катиться к черту, мне все равно.
– Давай звони своим родителям. Ты расскажешь им свою версию событий, а я расскажу свою.
Элеонора резко опускает взгляд и толкает локтем рюкзак Норы.
– А она и правда того стоит? Ты готов потерять свое место в Уинтропе из-за вот
Я хватаю рюкзак за одну лямку и пытаюсь перекинуть его через плечо. Элеонора держит его с другой стороны.
– Отпусти, – говорю я.
– Нет. Ты отпусти!
Я дергаю рюкзак, но ткань рвется, и я прекращаю тянуть. Где-то лопнул шов. Непонятно, шов на той лямке, за которую держусь я, или на той, которую сжимает в кулаке Элеонора.
Она приподнимает бровь, это меня бесит, и я снова дергаю рюкзак на себя. Так вот к чему мы пришли! С двух лет эта девчонка была центром всей моей жизни. Я думал, с тех пор мы оба повзрослели, но нет. Прожив вместе почти всю жизнь, мы играем в свою последнюю игру на детской площадке. Перетягивание каната.
– Я все равно иду назад, в Фенмор, – говорит она, накручивая на запястье холщовую лямку. – Я закину его к ней в комнату.
– Нет.
Она закатывает глаза:
– Не надо драматизировать. Я не собираюсь сжигать его.
Я понимаю, откуда раздался тот звук рвущейся ткани. У моего плеча, там, где лямка вшита в рюкзак, торчит нитка. В глубине души я все равно хочу дернуть рюкзак на себя, даже если от этого он разорвется, но я сдерживаюсь. В перетягивании каната можно победить не только грубой силой. Пожав плечами, я позволяю лямке соскользнуть с моего плеча и спуститься вниз по руке.
– Ладно. Будь, по-твоему, Элеонора. Пусть
Она улыбается мне, но глаза у нее остаются холодными как лед.
– Хороший мальчик. – Затем она перекидывает рюкзак Норы через плечо и поворачивается, направляясь к дверям. – Я знала, что ты образумишься.
Вот тут-то она ошибается. Мы с ней играем в эти игры уже слишком долго. Пришло время положить им конец раз и навсегда.