— И запомните, — прошептал Профессор, раскрывая дверь, чтобы дать выскользнуть миссис Малдун, — никому ни слова. Она не хочет, чтобы об этом стало известно.
Можно оставаться уверенным: миссис Малдун покинула ванную с убеждением, что, насколько это зависит от неё, ни тени подозрения, будто Мальвина кто-то иной, чем та, кем она выглядит в праздничном платье Друзиллы, в деревню не проникнет. Платьице было приятное, этакое летнее по характеру, с короткими рукавами и свободное в шее, и в любом смысле шло Мальвине гораздо лучше, чем самые изысканные наряды. Ботинки таким успехом не пользовались. Мальвина решила эту проблему, оставляя их дома вместе с носками всякий раз, как выходила из дому. Что это плохо, она понимала: это доказывали её неизменные попытки их упрятать. Их находили в самых неожиданных местах: запрятанными за книгами в кабинете Профессора, засунутыми в пустые банки из-под чая в кладовке миссис Малдун. Миссис Малдун невозможно было убедить даже извлечь их. Банка со всем своим содержимым молча выставлялась Профессору на стол. Мальвину по возвращении ждала встреча с парой строгих, неумолимых ботинок. Уголки рта феи опускались линиями, наводящими на мысль о раскаянии и виноватости.
Прояви Профессор твёрдость, она бы уступила. Но с чёрных обвинителей-ботинок Профессор не мог удержаться, чтобы не перевести взгляд на обвиняемые белые ступни, и тотчас же в сердце становился её «адвокатом». Надо будет купить пару сандалий в следующий раз, как поедет в Оксфорд. В любом случае — что-нибудь поизящнее этих мрачных, бескомпромиссных ботинок.
К тому же, Мальвина и нечасто отваживалась покидать пределы сада. По крайней мере, днём, — наверно, следует сказать: в ту часть дня, когда деревня была на ногах. Потому что Мальвина, похоже, была из пташек ранних. Приблизительно в самый глухой час ночи, как считается у всякого христианина, миссис Малдун — и бодрствовавшая, и спавшая в ту пору в состоянии сильного нервного напряжения — вдруг слышала звук тихо отворяемой двери; выглянув из-за приподнятого уголка занавески, она успевала заметить порхание одежд, которые словно таяли в предрассветных сумерках; слышала всё слабее и слабее долетающий с нагорья неизвестный напев, сливающийся с ответными голосами птиц.
На нагорье-то, между рассветом и восходом солнца, Мальвина и познакомилась с двойняшками Арлингтон.
Они, конечно, должны были лежать в постели — все трое, если уж на то пошло. Двойняшкам послужил оправданием их дядя Джордж. Он рассказал им про Аффингтонское привидение и пещеру Вейланда-кузнеца, а на день рождения подарил «Пак». Им всегда на день рожденья дарили подарки на двоих — иначе они их и взгляда не удостаивали. В 10 часов они удалились каждый к себе в спальню и принялись по очереди дежурить. При первом же проблеске рассвета следившая из своего окна Виктория, как уговаривались, разбудила Виктора. Виктор был за то, чтобы бросить всё это и уснуть снова, но Виктория напомнила ему о «клятве», они оделись полегче и спустились по плющу.
На Мальвину они наткнулись поблизости от хвоста «Белой Лошади». Они поняли, что это — фея, едва завидев её. Но не испугались — по крайней мере, не сильно. Первым заговорил Виктор. Сняв шапку и преклонив колено, он пожелал Мальвине доброго утра и выразил надежду на то, что она здорова. Мальвина — очевидно, обрадовавшись встрече, — отвечала им, и тут пришёл черёд Виктории. До девяти лет у двойняшек Арлингтон была общая французская няня; а потом Виктор пошёл в школу и постепенно всё поперезабыл; Виктория же, оставшись дома, продолжала разговоры с «madame.»
— Ой! — сказала Виктория. — Так значит вы — французская фея.
Вообще-то Профессор внушил Мальвине, что по причинам, не требующим разъяснений — он их ей, по крайней мере, так и не разъяснил — ей нельзя упоминать о том, что она фея. Но отрицать этого он ей не говорил. Да и как она могла? Самое большее, что можно от неё ожидать — это соблюдать молчание по данному поводу. Поэтому в ответ она разъяснила Виктории, что зовут её Мальвина и что она прилетела из Бретани в сопровождении «сэра Артура», добавив, что раньше часто слыхала про Англию и ей очень хотелось её увидеть.
— Ну и как она вам? — захотелось узнать Виктории.
Мальвина призналась, что очарована ею. Нигде ещё не встречала она такого обилия птиц. Мальвина подняла руку, и все трое смолкли и прислушались. Небо пылало, и казалось, будто воздух заполнен музыкой птиц. Двойняшки были уверены, что их там миллионы. Должно быть, они прилетели за мили, мили и мили, чтобы спеть для Мальвины.