Но, как и находящийся за ней бог, маска создает иллюзию. За ее напряженной улыбкой — другое, истинное лицо, утаивающее что-то такое же живое и даже более насущное для мазохиста. По словам Ницше, «каждый глубинный дух носит маску». Как только из-под этой маски что-то открывается, оно оказывается в обычном человеческом измерении и теряет глубину. В процессе представления мазохист теряет свое ощущение подчиненности, глубины и индивидуальности своей внутренней драмы. Он чувствует холод, смерть, свойственную мортификации, под ледяным, лишенным любви взглядом. Маска защищает того, кто ее носит, но одновременно она защищает и аудиторию. Реальная драма продолжает разворачиваться за сценой, за кулисами, где-то вдали. Гримасы боли и удовольствия актера-мазохиста скрыты за застывшей улыбкой и невидящими глазами маски.
Возможно, благодаря своей защитной функции маска позволяет снимать эмоциональное напряжение. Совершая стремительный порыв вперед, мазохист высвобождает то, что происходит у него внутри. Он не должен сдерживать внутри и скрывать за спиной свою боль. По существу, напряжение и боль столь велики, что их уже нельзя сдержать; они должны вырваться наружу, во внешний мир. Возможно, степень преувеличения, столь характерная для мазохизма, пропорциональна степени эмоционального напряжения, которому требуется разрядка. Испытывая необходимость в облегчении, мазохист в свою очередь должен заставить свою аудиторию это почувствовать. Во всех смыслах демонстрация — это принудительное представление.
Высвобождение энергии может вызвать ощущение внутренней опустошенности. Так как мазохист вынужден разыгрывать свою роль на сцене, опустошается его мир за кулисами, т. е. его внутренний мир. Удовлетворяя свою потребность в эксгибиционизме, мазохист редко признает наличие тяжелой маски, которую нельзя снять и которая участвует в драме внутри его души. Если мазохист был прочно связан со своими внутренними потребностями и мог их считать таковыми, то не нужно было никакой драмы, преувеличения, повторения, маски, этого вынужденного и напряженного представления. Но мазохист делает то, что было едва заметно, болезненно очевидным. Он извиняется, перед тем как (неизбежно) оскорбить, заявляет о своем отвержении, перед тем как оно (неизбежно) происходит, и скрывается, прежде чем его (неизбежно) вышвырнут вон. Это происходит потому, что он не может в достаточной мере почувствовать свое удовольствие и отвращение, боль и стыд, потому что вынужден заставлять свою аудиторию видеть слишком много.
Мазохистское представление часто демонстрирует сумятицу и быстрый темп драматического произведения. В своей навязчивой потребности, в наличии напряжения и крайностей мазохист вынужден увеличивать накал своих эмоций, что и отражается на маске. Парадоксально, ибо в последней части драмы маска становится стеной, защитой, блоком, плотиной, препятствующими внешнему выражению. Тогда эти скрытые чувства делаются более сильными и сконцентрированными, как тепло в герметичной камере. Такого накала страстей нельзя избежать, и мазохист не избегает их. Тогда публичное представление одновременно становится напряженным внутренним переживанием.
Фрейд утверждал, что эксгибиционизму предшествует скоптофилия (сексуальное наслаждение при виде обнаженного тела), что желание смотреть на чью-то наготу возникает до желания выставлять себя напоказ другим. Оба этих желания внутренне связаны: желание видеть, желание быть увиденным и поиск этого желания в себе. На другом полюсе скоптофилии находится стыд. Стыд — это запрет, мешающий получать наслаждение от увиденного, и нетерпимость к тому, чтобы быть увиденным или уязвимым. Демонстративность и разоблачение — неудачные спутники мазохизма. То, что мазохизм демонстрирует, — не полностью соответствует тому, что он хочет показать. Он может демонстрировать боль, но скрывать унижение и наслаждение, которые в ней содержатся. Он может привлекать внимание к своим недостаткам, но эти недостатки не будут самыми важными или даже самыми настоящими его грехами. Мазохист-демонстратор с разной степенью успешности пытается управлять тем, что хочет показать. Он прыгает и скачет на сцене в своем половинчатом танце, чтобы заставить захваченную аудиторию сомневаться: правда это или иллюзия; что это: настоящий танец или просо кривляние калеки?