Я помолчал немного, от души наслаждаясь внезапно открывшимися перспективами быть съеденным. Ладно бы еще в качестве долгожданного обеда, так ведь нет — из-за какого-то дурацкого заблуждения. Просто прекрасно!
— А дальше?
— До тбпистов будут фраги, это колдуны такие. Про них ничего не скажу, сам не знаю. Да и вообще… Иди себе вперед и вперед. После Леса Судьбы будет дорога на Шутеп-Шуй, это перевал через Махна-Шуй. На самом верху и обитают тбписты. Далее спуск, минуешь Куимияа, это город эльфов, — странный народ, скажу я тебе, — дальше выйдешь к берегу моря. Пойдешь налево, там через день пути дойдешь до города, называется Габдуй. Он стоит на берегу Гемгек-Чийра, это залив. Прямо напротив Габдуя будет Райа, но на другом берегу. Залив довольно длинный, поэтому лучше переправиться на корабле, чем обходить кругом. Если обходить — неделю займет, вплавь — за день доберешься. Вот так.
Главарь помолчал немного, потом встал и потянулся.
— Ну все, пора на боковую. Ты тоже давай. Как я чувствую, тебе не скоро придется хорошо отдохнуть.
Хром разбудил щербатого, чтобы тот заменил его на страже, улегся и моментально заснул. Его хриплый храп (во, блин, дают люди! храп, да еще хриплый) присоединился к монотонному гудению десятка носов.
Щербатый пристроился у костра и восторженно уставился на меня, его лицо отражало какой-то трудный мыслительный процесс. Я подумал, подумал и решил, что лучше будет попытаться заснуть, чем снова слушать исповеди недалеких потомков обезьяны. Почему-то виновато улыбнувшись щербатому, который в ответ устрашающе осклабился, я оставил его в одиночестве и положил себя на кучу хвороста. Заснул моментально.
Глава 3. Жюльфахран
Нет никакого смысла описывать эту прелестную девушку, словно я занимаюсь переучетом товаров на витрине. Аналогии весьма хороши, и у них есть неопровержимое одобрение привычки. Тем не менее, когда я заявляю, что волосы у обожаемой возлюбленной напоминают мне золото, я совершенно сознательно лгу. Они выглядят, как любые желтоватые волосы, и никак иначе. И я добровольно не рискну пройти ближе, чем в трех саженях, от женщины, у которой на голове растет проволока или еще какое-то железо. А уверять, что глаза у нее серые и бездонные, как море, тоже весьма занятно, и подобного ряда вещей, по-видимому, от меня ждут. Но вообразите, насколько ужасны были бы лужи, разлитые у дамы в глазницах! Если бы мы, поэты, действительно узрели чудовищ, о которых слагаем стихи, мы бы с криком убежали прочь…
Разбудили меня не дикие утренние крики бандитов, не исступленное пение утренних птах и даже не идиотское ржание бродившего где-то неподалеку Пахтана вкупе с ответными ласковыми переливами «И-о-го-го» с другой стороны. Я проснулся от сотрясающих все тело урчащих звуков желудка, требующего хоть чего-нибудь вовнутрь. Эти пронзительные, начинающиеся на низкой ноте, проходящие через высокий пик и возвращающиеся к прежнему аккорду рулады отдавались во всех костях моего скелета, входили в резонанс с сухожилиями и заставляли вибрировать кончики пальцев. Единственная проблема, на которой сосредоточился мозг — как бы избавиться от сиих безусловно показательных для конкурса голодающих эмоциональных излияний пищеварительного тракта.
Я поднялся и тронулся к кострищу. На давно остывших углях стыл доброй памяти котелок с каким-то буро-неразборчивым содержимым. Вскользь подумав об исключительной гастрономической неприхотливости персонажей моих безумных фантазий, я принялся с урчанием и сопением жадно поглощать малосъедобное месиво.
Только когда показалось дно, желудок прекратил выражать свое отношение к жизни вообще и ко мне в частности. И тогда я услышал вопли бандитов. Это были восторженные крики, предваряющие нечто нехорошее, приготовляемое совершающими их людьми. Насторожившись, я послушал окрестности и с некоторым удивлением отметил, что равнодушно-тоскливо-безнадежное ржание Пахтана доносится совсем с другой стороны леса. Следовало выяснить, в чем причина детских радостей разбойников, если это не свежевание коня.