Я повернулся и пошел. Шел, посвистывая и как бы невидимым прутиком сшибая головки невидимых цветов. Но бодрился напрасно. Уже начиналось, зрело во мне сумасшествие, которое вскоре согнуло меня в дугу. Я уже был болен любовной горячкой, но не сознавал этого. Да и как мог сознавать. Подумаешь, сходили с девчонкой два раза в кино, перекинулись несколькими словами, один раз пообнимались в подъезде. Откуда может быть любовь? Если бы еще Люда была особенно умна, особенно красива, вообще хоть чем нибудь выделялась из толпы. Она, конечно, была симпатична, она была гибка и стройна, она умела смотреть в глаза не отрываясь, со странным ожиданием и мольбой во взгляде. Но разве этого достаточно, чтобы потерять голову?… Боже мой, мы ничего не знаем о любви! Ни я, ни Сашка, ни женатый страдалец Кудряш, ни многие другие. Мы слепые котята в этом вопросе, хотя часто подпускаем туману и строим из себя всеведущих сердцеедов. Мы думаем, что если когда-то, что-то у нас было, то университет любви уже окончен с отличием. О нет! Когда вдруг накатывает это страшное состояние, мы оказываемся беспомощными, как дети, не выучившие урока. Мы не знаем, что делать, даже не представляем, какие слова говорить. Мы совершаем глупости, о которых стыдно рассказать родному отцу. Мы совершаем тысячи мелких и неинтересных поступков — и ты, и я, и он. Я говорю "мы", потому что видел, как это случается и у других, не только у меня. Я видел нормальных, веселых и жизнерадостных парней, которые менялись на глазах и делались полными идиотами. Уж теперь-то я знаю, почему они делались идиотами. Они сталкивались лбом с любовью. Их, как и меня, можно было отправлять в Ганнушку. Но их, как и меня, не отправляют, потому что влюбленные почти не опасны для окружающих. Вдобавок неизлечимы.
Я сделал свою первую любовную глупость на следующий день.
Это была еще совсем крошечная глупость, похожая на судорогу. В обеденный перерыв я не пошел в столовую, хотя был голоден. В обеденный перерыв цех и лаборатории пустеют, и все телефоны освобождаются. Позвонил, но Люда, естественно, была на работе. Ответила женщина, вполне возможно, ее мамаша. Я назвал себя почему-то Андреем и выпросил Людин рабочий телефон, сказав, что срочно нужно передать ей учебники. Разговор был унизительный для меня. Мамаша, или кто уж она там, с пристрастием допытывалась, кто я такой. Поговорив с ней, можно было предположить, что Люду преследует банда уголовников. Я изворачивался, врал. Представился инженером-конструктором. Сказал, что Люда сама просила достать ей кое-какие учебники, очень редкие. Сказал, что мне удалось достать учебники с огромным трудом и ненадолго. Впоследствии мне часто приходилось врать и изворачиваться с такой яростью, точно от того, поверят мне или нет, зависела моя жизнь. Это естественно и неизбежно. Любовь полна вранья. Она питается враньем, как змея кроликами. Но тогда я этого еще не знал. Когда первый раз накручивал незнакомому человеку макароны на уши, меня коробило, как от флюса. Не надо думать, что я такой уж чистоплюй. Врать мне в жизни приходилось не единожды, но всегда осмысленно. А тут впервые врал как бы по наитию, неизвестно зачем. Вранье, которое сопровождает любовь, большей частью поражает своей бессмысленностью. Забавно, ей-богу! Врешь, чтобы что-то скрыть, врешь, чтобы уязвить, врешь, чтобы предстать не тем, кто ты есть, — врешь, врешь, врешь. Снежный ком вранья, который душит похуже самой любви.
Все-таки телефончик я выцыганил и позвонил Люде на работу в поликлинику. Она со мной разговаривала, как с тяжелобольным. Как с больным, который всем надоел своей невменяемостью. Люда сказала, чтобы я больше не переживал, что она больше не обижается и что она очень занята и не может со мной разговаривать по телефону. Это служебный телефон, сказала она, и если она будет по нему трепаться, ее взгреют. Попросила больше не звонить на работу. Я ее внимательно выслушал.
— Давай, Людмила, сегодня опять встретимся. Мне кое-чего надо уточнить.
— Я не могу сегодня, — ответила она. — Сегодня я встречаюсь с другим мальчиком.
— С каким еще мальчиком?
— Я с ним встречалась до тебя. Мы вместе учились.
— Это твой жених?
— Какое это имеет значение, Миша?
Для меня это имело значение.
— Для меня это тоже не имеет значения. Подумаешь, мальчик, с которым училась. Я тоже до тебя встречался один раз с девочкой. Причем я с ней даже не учился. Это все наплевать и забыть… А завтра ты будешь свободна?
— Я не знаю.
— Кто же знает? Кто, кроме тебя, может знать?
В ответ молчание. Мне очень хотелось увидеть ее, до смешного хотелось, даже под лопатками зачесалось.
— Я тебе завтра позвоню, хорошо?
— Позвони, если хочешь.