Никто из них ничего не собирался, да и не мог менять в своих привычках, потому что их вселенные подлежали абсолютному сопряжению только в момент оргазма. Как всякая русская баба, она рационализировала отношения дурацким «он без меня пропадет». Как всякий спивающийся советский дзен-буддист, он твердил «нельзя решить проблемы другого, можно только построить адекватную коммуникацию». И надо сказать, «не пропадал», а, напротив, необъяснимо легко оставался цел и невредим после регулярных драк, пьяных выпадений из окна и прочей атрибутики быта рок-музыканта.
А пропадала Лина. Она подсаживалась на него, как на наркотик. Машинально искала его силуэт и запах в толпе. Вздрагивала от каждого телефонного звонка. Делала фруктовые маски на лицо, крутила хала-хуп, результатов чего Черновой не замечал, поскольку жил на другом языке. При внезапной мысли, что они расстанутся, начинала неудержимо рыдать. А когда расстались, не проронила ни слезинки, а как бы умерла в прежнем качестве.
Уже потом, после развода с первым мужем и брака с Анатолием, Лина поняла, что в ней перегорела батарейка. И без этой батарейки она гораздо больше пригодна к жизни и карьере. И что большинство в принципе рождается без этой батарейки, меньшинство растягивает ее на всю жизнь. И только отдельные единицы становятся ее рабами. Как джинн в «Волшебной лампе Аладдина» был рабом лампы.
Анатолий жил, растягивая батарейку на всю жизнь. И Лина прилежно училась его эмоциональному ритму. Этот брак положил конец жизни, когда новый цикл стихов означает роман, не потому, что она перестала видеть других мужчин, а потому, что стало некогда и незачем. И сексуально охотящиеся за Линой писатели с прозрачной целью напечататься — от фактурных богатых мальцов (сто раз могли себя издать сами, но хочется, чтоб все как у людей) до шестидесятников, самоуверенно прилагающих изношенные первичные половые признаки к рукописям, — вызывали у нее такую брезгливую тоску, что телефон уже несколько лет стоял на автоответчике. Короче, в Одессу она ехала отдыхать совершенно растительным образом.
Когда Лина выволокла на ночной перрон увесистый чемодан на колесах, у нее закружилась голова. Густой горячий воздух душил после прохладного от кондиции купе.
— Сегодня было тридцать восемь в тени, — посочувствовал встречающий организатор. — Такого Одесса не помнит. Слава богу, ваша гостиница у моря, там прохладней.
Номер выглядел пристойно, на вопрос о горячей воде администраторша вылупила глаза.
— Вы что, женщина? Вы в Одессу приехали. В городе горячей воды давно нет, и холодную два раза в день дают, все ванны набирают. А у нас в гостинице два раза дают горячую и почти не выключают электричество! Кстати, у вас фонарик с собой или свечки? Свечками мы не разрешаем пользоваться, могут быть пожары... — сказала администраторша.
— У меня ничего такого. А что случилось? Гражданская война идет, что ни воды, ни света? — возмутилась Лина.
— Не, у нас все хорошо. Вот только выборы через месяц. Но их, наверное, опять отменят. Очень много желающих, — зевая, сказала администратор. — Все теперь хотят стать мэрами, ни стыда, ни совести.
— И как много?
— Да пятьдесят с чем-то человек... — зевнула администраторша.
Лина решила, что перегрелась, и не стала переспрашивать цифру. Она занесла вещи в номер, и свет погас. Выбора не стало, и Лина в темноте побрела к морю. Она не была в Одессе почти тридцать лет и предвкушала объятие сладкого дежа вю.
Все из-за того же сколиоза три лета Лина приезжала в оздоровительный лагерь для детей с поражениями опорно-двигательной системы. Лагерь находился на территории то ли санатория, то ли специнтерната и был отгорожен от мира ржавой сеткой, расплющив нос о которую, местные дети дразнились «калеки-малеки», а обитатели лагеря швырялись в ответ абрикосами-падалицами.
Город потряс десятилетнюю Лину из окна автобуса, но из-за решетки можно было выйти только строем. И теперь страшно хотелось найти это мучительское местечко и обойти все, что было запрещено. Казалось, что таким образом будет снято какое-то старое заклятие.
Мимо отелей Лина пробралась к лестнице и спустилась на берег. Пляжи были огорожены и заперты тяжелыми замками, выйти на мол удалось через открытый ресторанчик. Лина помнила этот запах, хотя за последние тридцать лет побывала на массе курортов. Она знала, что все моря и все мужики пахнут по-разному.
Лина села у воды в полном одиночестве. Это было страстной мечтой тридцать лет назад, когда лагерными вечерами она хотела видеть море и проверяла, везде ли цела железная сетка ограды. Сетка была неумолима, хотя и предъявляла через дырочки ночной ресторан, на веранде которого танцевали курортники, постепенно, со стонами и всхлипами торжествующей плоти, смещаясь парами в предлагерные кусты.