Картинка резко, без предупреждения, поменялась, словно бы камера неведомого кинооператора развернулась на сто восемьдесят градусов. Самый обыкновенный, слегка кочковатый русский луг, заполненный – без всякого порядка и смысла – цветущим разнотравьем: Иван-чай, зверобой, васильки, вороний глаз, колокольчики, на редких проплешинах – краснобокие ягоды крупной земляники.
Мария Гавриловна (Ольга?), утопая почти по пояс в полевых цветах, медленно, никуда не торопясь, идёт по лугу. На девушке – старенький ситцевый сарафан с открытыми плечами. Полуденный тяжёлый зной, тоненько-звенящая духота, вокруг порхают-гудят различные – большие и маленькие – насекомые.
– Петруша, любимый! – Мария Гавриловна останавливается, неловко отбиваясь ладошкой от приставучего овода, и внимательно смотрит (в «камеру»?). – Ну, почему же ты у меня такой бестолковый и несообразительный? Почему? Никак не можешь понять простейших и элементарных вещей. Додуматься до очевидной истины…. Уж, тебе подсказывают, подсказывают. А ты всё тупишь и тупишь…. Нехорошо это, милый! Неправильно…. Пожалуйста, напряги хорошенько свои извилины! Ради меня…
Петька проснулся, старательно проморгался и, осторожно свесив голову, посмотрел вниз.
Собаки, сбившись в плотную кучу рядом со странной чугунной конструкцией, беззаботно дремали, прикрыв чёрные носы пушистыми хвостами. Только крупный серый пёс – очевидно, вожак стаи – сидел метрах в трёх от собачьего лежбища и внимательно наблюдал за человеком неподвижными, жёлто-зелёными глазами.
В оконном проёме заметно серело.
«Приближается рассвет», – подумал Пётр, передёрнувшись всем телом от противного холода. – «Уже совсем скоро придёт старик Сидор, но, естественно, сразу прогонять собак не будет. Сперва, морда рыжеволосая, обязательно сходит за подмогой. Да, очень похоже, что эта шахматная партия мной безнадёжно проиграна…».
Неожиданно серый пёс насторожился, часто-часто задёргал ушами и носом, тревожно рыкнул. Остальные собаки тут же проснулись, сели и беспокойно завертели по сторонам лохматыми головами.
Через дверной проём в помещение кузни влетел неизвестный тёмный предмет и звонко «шлёпнул», встретившись с досками пола.
– Шлёп! Шлёп! Шлёп! – снова зазвучало после короткой паузы.
«Пахнет, э-э-э, свежей кровью», – с брезгливыми интонациями прошептал внутренний голос. – «И, пожалуй, лёгкой гнильцой…. Или же – соевым японским соусом из далёкого двадцать первого века?».
Собаки, жадно урча, дружно, стараясь опередить друг друга, бросились к тёмным предметам. Послышалось утробное чавканье, угрожающее рычание, громкий и рассерженный лай.
– Дерутся за вожделенную добычу, понятное дело, – тихонько усмехнулся Петька и робко предположил: – Может, это пришла она, долгожданная и желанная помощь? Как в той песенке:
Через минуту-другую рычанье и чавканье сменились жалобным повизгиванием, которое, впрочем, вскоре стихло.
Послышались едва слышимые щелчки, издаваемые кремниевым кресалом, дверной проём медленно заполнился светло-жёлтым тусклым маревом, остро запахло сосновой смолой, и знакомый голос обеспокоенно поинтересовался:
– Эй, брат Бурмин? Ты у нас живой?
– Живой, к-к-кажется, – с трудом, еле-еле шевеля замёрзшими губами, ответил Петька. – Только очень х-х-холодно…
В помещение кузни, аккуратно переступая через упавшую дверь и неподвижные собачьи тела, вошли Давыдов и Емельян. В каждой руке Дениса Васильевича, облачённого в знакомую шикарную енотовую шубу, наблюдалось по пистолету. Мальчишка же, через правое плечо которого был переброшен широкий ремень походной кожаной сумки, высоко поднимал над головой ярко-горевший факел.
– Емеля, пристрой куда-нибудь факел, зажги парочку свечей и растопи печь пожарче. Быстро у меня! – строго велел подполковник, бестолково и непонимающе оглядываясь по сторонам. – Эй, Пьер! А ты где, морда толстощёкая? Куда спрятался от нас?
– Здесь я, – еле слышно откликнулся Пётр. – Здесь, наверху…
– Ха-ха-ха! – задрав голову вверх, весело заржал Давыдов. – Ха-ха-ха! Ну, ты даёшь! Как, спрашивается, такой жирный и неповоротливый субъект, весящий добрых семь пудов, смог забраться на эдакую верхотуру?