«Вышед из тесной, темной конуры, в которой помещалась такая необъятная масса ужаса и страданий, я нерадостно, но со слезами увидела опять яркое солнце, голубое небо, густой лес, светлую реку, желтый берег. Сколько красот! Елена видела их, любовалась ими, трогалась! Ей только двадцать три года! она цвела бы так же, как эта весна!.. кто ж виноват? кто причиною стольких страданий? кто помог ей взойти на эту высочайшую степень человеческого злополучия? Муж?.. статочное ли дело?.. Муж поступал, как и все молодые люди поступают! Что за беда, если он когда выпил лишнее! Для мужчины это не порок! “Хорошо!.. а картежная игра?” – “Умная жена пусть удерживает от этого просьбами, советами”. – “А если эта жена ребенок, не способный советовать? если на ее просьбы отвечают бранью и толчками?” – “Перетерпи! Она на то жена; должна уступить!” – “Пусть так, но неверность! развратное поведение!” – “Вот еще что! его не убыло! Где ни ходит, а все ее муж!” – “Но где ж ей было все это сообразить? ей не было еще четырнадцати лет, она дитя! ее милый Serge старее ее вдвое; его обязанность была щадить юную подругу свою…” – “Нет, нет! что ни говорите, Елена гораздо виноватее своего мужа!.. ништо ей!.. За чем пошла, то и нашла!..” Все разговоры и суждения о несчастной страдалице оканчивались так; все единодушно обвиняли ее; о молодости, незрелости ума слышать не хотели; по их, это было оправдание химерическое, нелепое… “Она сама всему виновата”, – говорили они, махнув рукой; я не защищала ее!.. к чему? и для чего? все равно уже для страшной, изуродованной Елены, хорошо или дурно о ней думают…
Через полгода писали мне, что перед смертию Елена испытывала такие мучения тела и духа, что никакие слова не могут этого выразить, но что умерла тихо, покойно, а когда закрылись глаза ее, то лицо приняло выражение кроткое и как будто веселое; смотря на него, можно было отгадать, что она была необыкновенная красавица».
Для таких женщин, как Елена, было придумано множество названий – куртизанки, жрицы любви, содержанки, публичные женщины (вот еще один парадокс: публичный человек – это уважаемый мужчина, общественный деятель, политик или человек искусства, который не скрывается от публики; публичная женщина – та, которая принадлежит всякому, кто заплатит за нее деньги).
Их было так много в XIX в. в России, что лексиконы хороших манер даже предупреждали: «Мужчина, идущий под руку с уважаемой им женщиной, женой, родственницей или знакомой, никогда не должен ни кланяться, ни признавать женщин без общественного положения, иногда это бывает очень неприятно для него, но это вполне заслуженное наказание за знакомство с неприличными личностями. Даже пристальный взгляд на подобную женщину уже есть величайшее оскорбление для сопровождающей мужчину честной женщины и в случае, если бы спутник ее забылся до такой степени, она немедленно должна покинуть его»{ Жизнь в свете, дома и при дворе. М.: Интербук, 1990.}. О том, что подобные особы вполне могли претендовать на близкое знакомство с аристократами, свидетельствуют, к примеру, стихи Баратынского:
«Записная» в данном контексте означает «хорошо известная». Сам Пушкин говорит о Евгении Онегине:
Так что во время прогулки на бульваре многим бывшим повесам приходилось соблюдать большую осторожность – случайная встреча между «записной» и законной супругой могла иметь очень серьезные последствия.
Эти женщины принадлежали к элите среди проституток. Рангом ниже находились «бордельные девушки»; по указу российского правительства их поставили на учет, отобрали паспорта, а взамен выдали «желтые билеты» на право заниматься проституцией и обязали регулярно проходить медицинское освидетельствование. Содержательницы борделей были в свою очередь обязаны обеспечивать девушек приличным питанием и жильем, а также забирать у них не более 3/4 их дохода.
В самом низу социальной лестницы находились уличные проститутки – женщины, с которыми любой мог делать все, что заблагорассудится, доход и сама жизнь которых не были ничем защищены и зависели от прихотей мужчин. Всеволод Крестовский в романе «Петербургские трущобы» описывает жизнь подобных женщин: