«Часу в двенадцатом вечера я вышел от одного знакомого, обитавшего около Сенной. Путь лежал мимо Таировского переулка; можно бы было без всякого ущерба и обойти его, но мне захотелось поглядеть, что это за переулченко, о котором я иногда слышал, но сам никогда не бывал и не видал, ибо ни проходить, ни проезжать по нем не случалось. Первое, что поразило меня, это – кучка народа, из середины которой слышались крики женщины. Рыжий мужчина, по-видимому отставной солдат, бил полупьяную женщину. Зрители поощряли его хохотом. Полицейский на углу пребывал в олимпийском спокойствии. “Подерутся и перестанут – не впервой!” – отвечал он мне, когда я обратил его внимание на безобразно-возмутительную сцену. “Господи! нашу девушку бьют!” – прокричала шмыгнувшая мимо оборванная женщина и юркнула в одну из дверок подвального этажа. Через минуту выбежали оттуда шесть или семь таких же женщин и общим своим криком, общими усилиями оторвали товарку. Все это показалось мне дико и ново. Что это за жизнь, что за нравы, какие это женщины, какие это люди?..
Я решился переступить порог того гнилого, безобразного приюта, где прозябали в чисто животном состоянии эти жалкие, всеми обиженные, всеми отверженные создания. Там шла отвратительная оргия. Вырученная своими товарками окровавленная женщина с воем металась по низенькой, тесной комнате, наполненной людьми, плакала и произносила самые циничные ругательства, мешая их порою с французскими словами и фразами. Это обстоятельство меня заинтересовало. “Она русская?” – спросил я одну женщину. – “А черт ее знает, – надо быть, русская”. Как попала сюда, как дошла до такого состояния эта женщина? Очевидно, у нее было свое лучшее прошлое, иная сфера, иная жизнь. Что за причина, которая, наконец, довела ее до этого последнего из последних приютов? Как хотите, но ведь ни с того ни с сего человек не доходит до такого морального падения. Мне стало жутко, больно и гадко, до болезненности гадко от всего, что я увидел и услышал в эти пять-десять минут. …
Да, милостивые государи, живем мы с вами в Петербурге долго, коренными петербуржцами считаемся, и часто случалось нам проезжать по Сенной площади и ее окрестностям, мимо тех самых трущоб и вертепов, где гниет падший люд, а и в голову ведь, пожалуй, ни разу не пришел вам вопрос: что творится и делается за этими огромными каменными стенами? Какая жизнь коловращается в этих грязных чердаках и подвалах? Отчего эти голод и холод, эта нищета разъедающая, в самом центре промышленного богатого и элегантного города, рядом с палатами и самодовольно сытыми физиономиями? Как доходят люди до этого позора, порока, разврата и преступления? Как они нисходят на степень животного, скота, до притупления всего человеческого, всех не только нравственных чувств, но даже иногда физических ощущений страданий и боли? Отчего все это так совершается? Какие причины приводят человека к такой жизни? Сам ли он или другое что виной всего этого?»{ Крестовский В. В. Петербургские трущобы. Т. 1. СПб.: Художественная литература, 1990. С. 12–13.} Разумеется, в XIX в. в России были счастливые браки и супружеские пары, которые любили друг друга до конца жизни. Но вопрос в том, происходило ли это благодаря или вопреки всем тем условностям и лицемерию, с которыми был нерасторжимо сопряжен официальный брак? Думаю, ответ очевиден…
Часть V. Женщины ХХ века
Глава 24. Эти странные суфражистки
В начале XX в. суфражистское движение (от англ. suffrage – избирательное право) было дежурной темой для шуток и карикатур в английских журналах «Лайф» и «Панч». Художники наперебой изощрялись в остроумии, изображая женщин, штурмующих Палату общин с зонтиками наперевес; женщин, уходящих голосовать на выборы и оставляющих дома мужей с детьми; женщин, заседающих в парламенте, но внезапно вспоминающих, что оставили дома пирог в духовке; женщин, дерущихся с мужчинами за право носить брюки; женщин, курящих и сидящих в барах, пристающих на улице к мужчинам или обсуждающих с родителями жениха, на какие деньги они намерены содержать будущих мужей.
Некоторые карикатуристы, кажется, никак не могли определиться. Они вроде бы и смеялись над суфражистками, но смех получался каким-то невеселым. На одной из карикатур суфражистка говорит женщине с подбитым глазом и рукой на перевязи:
– Как ужасно с тобой обращается твой муж!
На что ее собеседница отвечает:
– Могло быть и хуже.
– Неужели? – удивляется суфражистка.
– Да, – гордо говорит женщина. – Ведь я могла оказаться в том же положении, что и вы – совсем без мужа.
На другой карикатуре женщина тащит на себе (в буквальном смысле) пьяного мужа и кучу детей, но злобно бросает суфражистке, стоящей с плакатом «Свободная любовь»:
– Прочь, миссис Сатана! Уж лучше идти самой тяжкой стезей брака, чем следовать за тобой!
Новые времена