В Петербурге призрак Григория Ефимовича Распутина был неоднократно замечен в своей квартире, в доме № 64 по Гороховой улице. Здесь эта таинственная личность проживала перед гибелью, здесь после его смерти императрица собиралась открыть мемориальный музей. И вот что интересно: Распутин, способный при жизни управлять царской семьей, внушая им те или иные политические решения, Распутин, одного слова которого было достаточно, чтобы вылечить гемофилию или приступ падучей, Распутин, на прием к которому выстраивались в очередь члены царской семьи, после смерти сделался вполне себе шаловливым незлобным привидением. Он следит за порядком в своей квартире, время от времени легко заигрывая с гостями, причем и с мужчинами, и с женщинами.
Впрочем, кто сказал, что невидимый призрак, или, как его еще принято называть, полтергейст, это непременно Распутин? Наверняка в последнем случае в бывшей квартире старца поселился вполне безобидный домовой.
Тюрьмы и их мрачная история
Как мы помним, первая супруга Петра I Евдокия Лопухина предсказала гибель Санкт-Петербурга, после чего опальная государыня была доставлена в Суздальско-Покровский монастырь (традиционное место ссылки цариц), где была пострижена в монахини под именем Елена. Содержание бывшей царице от казны не начислялось, и экс-государыню подкармливали родственники. Сохранились письма Лопухиной родне: «Здесь ведь ничего нет: все гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую»[100]
.Тем не менее народ продолжал воспринимать Евдокию законной царицей, так, епископ Ростовский Досифей утверждал, что Евдокия скоро опять будет царицей и поминал ее в церквах «великой государыней». Предрекали также, что Петр примирится с женой и оставит недавно основанный Петербург и свои реформы. Все это стало известно в результате расследования дела «Царевича Алексея» и его друга и соратника Кикина. «Не дохав Либоу встретились мне царевна Марья Алексеевна, и взяв меня к себе в карету, по многим разговорам, пришла речь до матери моей. (…) И я молвил: «Жива ль она, или нет?». И она сказала: «Жива-де; и было-де откровение ей самой и иным, что отец твой возьмет ее к себе. И дети будут; а таким-де образом: что отец твой будет болен и во время болезни его будет смятение, и приедет-де отец в Троицкий монастырь на Сергиеву память, и тут мать твоя будет же, и отец исцелеет от болезни, и возьмет ее к себе и смятение утишится». (…) Еще-де сказывала, что Питербурх не устоит за нами: «Быть-де ему пусту; многие-де о сем говорят»[101]
. Это было процитировано С. М. Соловьевым в его «Истории России с древнейших времен».Евдокия была обвинена в заговоре против особы государя, ее арестовали. В декабре 1718 года был казнен брат Евдокии, Абрам Федорович Лопухин, бывшую же государыню перевели сначала в Ладожский Успенский монастырь, где еще семь она лет жила под строгим надзором до кончины бывшего мужа. В 1725-м о Лопухиной снова вспомнили и отправили в Шлиссельбург (крепость Орешек), где новая государыня Екатерина I тайно держала эту опасную узницу.
Крепость «Орешек» находится на Ореховом острове в том месте, где Нева вытекает из Ладожского озера. Ее построил новгородский князь Юрий Данилович[102]
, внук Александра Невского, в 1323 году. В 1612 году крепость перешла к шведам, которые переименовали ее в Нотебург, а в 1702 году в ходе Северной войны крепость была отвоевана русскими войсками и переименована в Шлиссельбург – «ключ-город».После того как царь Петр основал Санкт-Петербург, крепость утратила свое изначальное назначение и превратилась в тюрьму. Следом за Евдокией Лопухиной сюда поместили малолетнего царя Ивана VI Антоновича, низложенного во время дворцового переворота (и затем убитого в 1764 году при попытке к бегству).
Елизавета Петровна свергла с престола десятимесячного царя Ивана. Сначала вместе с родителями младенца отправили в ссылку, а когда маленький царь чуть подрос – перевели в одиночное заключение. Темницы для секретного узника неоднократно меняли: живой царь – постоянная угроза трону. Но Елизавета отменила смертную казнь даже для душегубов и государственных преступников, и тем более не желала осквернить себя смертью помазанника Божия, да еще и младенца. Охране было запрещено разговаривать с тайным узником, его имя никогда не произносилось вслух.