– Но, – добавил он, – позвольте мне сердечно поздравить вас с великолепной победой. Такая оперативность, решительность, отвага, и такой отличный результат!
– Вы слишком добры, сэр. Но, что до результата, что вы так любезно упомянули, есть один аспект, который не может не порадовать всех нас. У нас на борту кок французского капитана, и я зашел (повернувшись к Стивену) спросить, не использовать ли нам его?
– Я с ним уже общался, – ответил Стивен. – Молочный поросенок, один из выжившего большого помета, оказался одной из потерь «Хиби», и послужил доказательством мощи его поварского таланта. Я также заметил, что вина и прочие мелкие радости мсье Бретоньера были также перемещены, а к этому, полагаю, весьма подойдут запасы покойного капитана: фуа-гра, трюфеля в гусином паштете, гусятина в паштете, колбаса, байонская ветчина, анчоусы в банках. А среди вина – двадцать одна дюжина «Марго» 88-го года, с длинной пробкой, и почти столько же «Шато лафит». Мне даже страшно подумать, как мы управимся со всем этим, это же будет позор на весь мир, если мы привезем хоть одну бутылку такого благородного вина обратно! Не говоря уж о том, что к новому году это вино будет бледной тенью себя самого.
Но кларет так и не увидел нового года, не пропал зря: постоянным применением и с помощью самого мсье Бретоньера и других гостей из кают-компании по прошествии некоторого времени было выпито все до капли. А времени прошло достаточно со всех точек зрения, так как попутные ветра оставили их еще далеко к северу от экватора, и частенько судно лежало на маслянистой воде, медленно дрейфуя к Америке вместе с экваториальным течением, кружась в водоворотах. Десять дней провели они с висящими бессильно парусами, окруженные плавающими отходами жизнедеятельности 300 человек (старые члены команды называли их «адмирал Браун»). Бочонки из под говядины, шелуха, отбросы окружали судно так плотно, что Джеку пришлось брать ялик и отходить от судна на добрые четверть мили для ежеутренних купаний, пока, в конце-концов, он не приказал спустить шлюпки и отбуксировать фрегат на чистую воду, заодно потренировав экипаж в гребле. Таким образом, удалось убить сразу двух зайцев, и даже трех – теперь на «Боадицее» появился обычай спускать в чистую прохладную воду парус и устраивать купание команды в этом импровизированном бассейне. Те, кто не умел плавать, могли безопасно плескаться в нем и, чем черт не шутит, даже научиться держаться на воде.
Но, в конце-концов, они пересекли экватор под лиселями, с весельем даже большим, чем обычно. Убавили паруса, чтоб дать Нептуну взойти на борт, и когда он поднялся, сопровождаемый распутной Амфитридой и морским чертом Баджер-Бэгом, он обнаружил, что лишь 123 души еще не проходили посвящения, что с ними и проделали, вымазав прогорклым жиром (запасы смолы были на исходе), а затем заставив отскребаться бочарными обручами и окунув потом в воду.
На юг, на юг, с Канопусом и Ахернаром высоко над головами, и Джек показывал внимательным гардемаринам новые созвездия: Муха, Павлин, Хамелеон и многие другие, сияющие в теплом, прозрачном небе.
Их встретила странная, непредсказуемая погода, ибо даже когда «Боадицея» достигла пассата на 4 градусах южной широты, он оказался слабым и порывистым. Становилось ясным, что быстрого похода не получается, и, хотя Джек часто пытался высвистывать ветер, продолжительность плавания не сильно пугала его. Корабль был в отличном состоянии, несколько дождевых шквалов пополнили их запас воды, люди были вполне здоровы. Недели складывались в месяцы, но Джек понимал, что это счастливое время отстраненности от забот, вдали и от домашних неурядиц и от грядущих тревог, ждавших его в Индийском океане. И хотя он томился по «настоящему делу», он понимал, что нет такой силы в мире, которая бы могла доставить его на место раньше. Они с Феллоузом старались использовать это время, чтобы улучшить ходовые качеста фрегата – и они достигли многого, но ветер не был им подвластен. И поэтому со спокойствием и фатализмом, которыми должен обзавестись любой моряк, чтоб не сойти с ума, Джек занялся превращением своего корабля в настоящий фрегат, как он представлял его себе, в боевую машину, управляемую опытным экипажем, военными моряками – каждый отличный артиллерист и просто дьявол с абордажным топориком или тесаком.