Вздыбилась Россия… Под молодцем добрый, горячий жеребец, богатое седло, украшенная серебром сбруя. На ремне у него казачья шашка-гурда, что постукивает по левой ноге, а с правого бока у ремня длинный турецкий кинжал. За спиной у молодца новенькая кавалерийская винтовка (приклад у левой ягодицы). На голове у него красуется большая мохнатая туркестанская папаха. Только молодые злые, задорные глазенки поблескивают из-под груды длинных, вьющихся локонов овечьей шерсти. На такую папаху пошла целая шкура большого серебристого барана. На молодце синий бешмет и серая добротная черкеска с газырями, мягкие кавказские сапоги. Откуда все это у него? Он бедный чабан — с детских лет не евший досыта, носивший лохмотья, пасший господских овец босиком. Дело в том, что ему надоело быть чабаном, которому господские нукеры давали отведать камчи при любой шалости или ослушании. Ночью он влез в дом своего хозяина, снял винтовку со стены, набил патронами и вставил в нее магазин, передернул затвор на всякий случай, а потом взял из хозяйских сундуков и из оружия, висевшего на стене, все, что хотел. Правда, ни хозяина, ни его нукеров дома не было, но он бы все равно выкрал оружие, если бы хозяин и был дома. Как он — нищий чабан — решился на такое? Решился потому, что вздыбилась Россия. Потому что на черкеске у него, в том месте, где бьется сердце, приколот большой алый бант.
Сентябрьское солнце светит ярко. В золотисто-серой, потухающей степи тепло, чисто, сухо, привольно. Не видно края. Мир и покой царят над великим простором, будто и нет войны. Дует легкий восточный ветерок, несущий дальний запах дыма и пожарища. Значит, все же идет война, и эти люди стремятся воевать. Кони идут весело, пофыркивая, ржут. Над людьми и лошадьми вьются большие, злые оводы, кусают людей и жеребцов. Крепко пахнет конским потом. Звучит лихая башкирская песня. Конный отряд революционных башкир в сто пятьдесят сабель идет в дивизию к Чапаю, чтобы драться с белыми. Чапай из простого народа — из бедных чувашей. Сам сформировал целую дивизию красных. Он уже выбил белых чехов из Николаевска, но белые рвутся к Саратову — к Волге. Надо спешить на помощь к Чапаю. Ведет отряд простой аульский печник Салим. На нем старая гимнастерка и драная папаха, но он настоящий «баши» — командир. На правом бедре у него тяжелый маузер в кобуре, на левом боку древняя прадедовская сабля. Она с давних времен тайно хранилась в их роду. Сто лет прошло, или больше ста… В ту давнюю пору его пращур вместе с Салаватом Юлаевым ссекал головы и пронзал стрелами русских солдат. Салават служил законному царю — Пугачу. Башкиры дрались тогда за свою землю, за волю против злой царицы и ее слуг. Но царицыны войска разбили Пугача. Несдобровал и Салават. Знатные башкирские баи и мурзы сговорились со слугами царицы, заманили Юлаева, скрутили и предали его в их руки. В муках, казнью окончил свой путь Салават. А всю родню и сподвижников Юлая — несколько тысяч семей по велению царицы выгнали из цветущей башкирской земли и поселили в Саратовской губернии в сухих, диких дальних степях Заволжья. Так и прижились здесь башкиры. Все это слышал и знает Салим. Вспоминая рассказы деда о давних битвах, крепкой дланью печника сжимает он рукоять прадедовской сабли.
Отряд красных башкир уже не раз дрался в бою. Многих своих соратников схоронили они в степи. Кто пал от пули, кого сразили осколки артиллерийской гранаты, кто зарублен казачьей шашкой. Но красных аскеров не свернуть со своего пути, они будут драться насмерть со своими бывшими хозяевами — с баями, с казаками и белыми. Немало казаков и офицеров загубили и они. Их богатый и именитый земляк — сотник Юлдузбаев — ушел к белым генералам со своими сторонниками из башкир и теперь, по слухам, вместе с казаками атамана Дутова льет кровь русских рабочих, крестьян и башкирских чабанов. Не будет им пощады, всех их покарает рука трудового народа. Не прикроются своим Аллахом.
— Ну что, Алый!? Не затупилась еще твоя гурда? — весело спрашивает он у юнца в лохматой папахе и новенькой черкеске, что еще вчера срубил своей шашкой казака, целившего из винтовки в Салима. Спас юнец командира от смерти.
— Нет, Салим. Затупится — наточу! — весело отвечает Али.
— А зачем тебе этот большой нож? Ты выкрал его у Юлдузбая, чтобы колоть им овец, эй, белэкес?[10]
— со смехом, понукая коня, спрашивает у Али седоусый аульский кузнец Шарифулла.— Овец? Если надо, буду колоть и овец. Но когда придется ночью пробираться в разведку к белым и резать им глотки, шашка не очень-то и сгодится, — находчиво отвечает Али.
— Ха-ха-ха! — смеются вокруг все, кто слышит разговор.
— Вот волчонок! — с усмешкой говорит Шарифулла.
— Этот красный волчонок через год-два станет красным волком! — прозорливо говорит Салим.