Конечно, Фромм не беспристрастен. Для него, социалиста и поборника женской эмансипации, буржуазные и патриархальные воззрения Фрейда становятся объектом язвительной критики. Он находит в учении Фрейда пережитки теорий "общественного договора" XVII XVIII вв., утверждает, что фрейдовский образ человека соответствует "Левиафану" Гоббса и социал — дарвинистским учениям конца прошлого столетия. В принципе все это верно. Однако самого Фромма с не меньшими основаниями можно было бы упрекнуть в возрождении архаичных теорий. Скажем, для него непререкаемым авторитетом является Бахофен с его теорией "матриархата", хотя серьезные историки и этнографы единодушно отвергают наивные обобщения такого рода. То же самое можно сказать и о близком Фромму марксизме, который ведь тоже принадлежит прошлому веку. Фромм хорошо видит ограниченность Фрейда и связь его концепции человека с учениями прошлого — но ведь нечто подобное можно было бы сказать и о его теории.
В одном из интервью Фромм говорил, что его воззрения скорее средневековые, чем "современные", имея в виду под "современностью" буржуазную цивилизацию. Это в значительной мере верно, хотя ближайшими источниками его воззрений следует считать социалистическую и романтическую критику капитализма. Объект постоянной критики Фромма — эгоистический индивидуализм и массовое общество, которым он противопоставляет гармоничную общину (Gememschaft в противоположность Gesellschaft), позволяющую человечеству выйти из "больного общества". Новая община — коммуна должна воз никнуть после долгих веков человеческой разобщенности — она уже не будет первобытной общностью, поскольку в "снятом" виде в ней сохранится развитая в историческом процессе индивидуальность.
За конкретными возражениями и упреками Фромма в адрес Фрейда лежит иная концепция человека и общества. Достаточно привести один пример, который у Фромма должен характеризовать только личность Фрейда. Речь идет о его авторитаризме, а также о несостоятельности тех биографов, которые писали о "беспристрастности" учителя. Фрейд отталкивает от себя ближайшего сподвижника С. Ференчи только за то, что тот попытался внести некоторые изменения в метод лечения пациентов. Ференчи был подвергнут остракизму и вскоре умер, а лишенные совести фрейдисты потом долго распускали слухи о психозе Ференчи, которым и объясняли его "ревизионизм".
Фромм упрекает Фрейд за то, что тот был беспощаден к тому, кто просто хотел высказать свой взгляд на методы психотерапии. В действительности же резко отрицательное отношение Фрейд к нововведениям Ференчи более чем понятно. Если не касаться "диагноза" Ференчи как психотика, заменяющего рациональный ответ на критику, то можно сказать, что Фрейд имел все основания не считать более Ференчи своим учеником. Последний не просто призывал "любить" пациентов, но допускал такие отклонения от методов психоанализа, которые в случае их принятия могли просто уничтожить его. И без того немалое число психоаналитиков предавались "любви" с пациентами, что, кстати, вело к обострению неврозов у последних. Но даже если исключить тех, кто просто злоупотреблял положением врача, любой психоаналитик всегда подвержен искушению принять эффекты так называемого "переноса", проекции пациентом своих детских влечений, за чистую монету. С точки зрения Фрейд? нововведения Ференчи объяснялись "контр — переносом" и были совершенно не допустимы на практике.
Тенденциозность Фромма в оценке этого эпизода связана, однако, не с желанием просто опровергнуть официальные биографии, а с иным образом человека. Если, по Фрейду, природа человека включает характеристики эгоистичного представителя среднего класса ХК — ХХ вв., то для Фромма она изначально добра, а потому "любовь", предлагаемая Ференчи, соответствует глубинным слоям психики. От решения вопроса о том, добра или зла человеческая природа, зависят конкретные ответы на частные вопросы психотерапии. От решения этого философского и даже религиозного вопроса зависит и политическая позиция. Для всякого консерватора чело век, вероятнее всего, зол, и его влечения нужно обуздывать силами полиции, церкви, воспитания. Для революционера, будь он анархистом, социалистом или якобинцем, скорее, социальное устройство подавляет и портит человека, поэтому достаточно изменить внешние условия, чтобы исконно благая природа могла беспрепятственно себя реализовать.