Эту мантру мама не устает повторять. В конце шестидесятых маму три раза арестовывали за выступления против войны во Вьетнаме. Одна из манифестаций, придуманных мамой, состояла в следующем. Горстка агрессивных активистов запасалась у мясников частями убитых животных, а затем с этим арсеналом отправлялась на Бродвей, чтобы закидывать окровавленным мясом зрителей, пришедших посмотреть «фривольные» мюзиклы. Причем все действо происходило под крики: «КРОВЬ В ХАНОЕ? КРОВЬ НА БРОДВЕЕ! КРОВЬ В ХАНОЕ? КРОВЬ НА БРОДВЕЕ!» И когда мамины товарищи по борьбе предложили использовать вместо реальной крови красную краску, мама в ответ спросила: «А РАЗВЕ ИЗ РАН НАШИХ СОЛДАТ ТЕЧЕТ КРАСКА?!»
Тот факт, что привод в полицию за этот «уличный театр» был только одним из трех ее арестов за активную антивоенную деятельность, во-первых, невольно заставляет задуматься, а за что же тогда ее еще два раза сажали в кутузку (я спросила, но мама ответила как-то уклончиво), и, во-вторых, наглядно демонстрирует, насколько далеко мама готова зайти, посвятив себя какому-то делу.
Мама свято придерживалась девиза «Любой ценой!» во всем, что касалось родительской опеки, но, пожалуй, самым наглядным примером будет происшествие, которое мои родители назвали «Случай на спектакле в честь окончания восьмого класса».
Когда руководство театральной кафедры моей средней школы Гарвард-Вестлейк сообщило, что собирается представить весной пьесу «Сон в летнюю ночь», мама испытала пароксизм безумного восторга. Я тоже чрезвычайно возбудилась, так как мечтала сыграть роль Гермии еще со времен начальной школы, когда мама впервые прочла мне эту пьесу. То была роль моей мечты.
К сожалению, шанс получить роль Гермии равнялся вероятности оказаться в лапах пришельцев, планирующих вставить в меня анальный зонд. И ежу было понятно, что ученикам седьмых и восьмых классов ловить тут совершенно нечего. Главные роли всегда исполняли девятиклассники, которые честно заслужили это право, успев за школьные годы съесть свою порцию дерьма. Мамина реакция на такую негласную установку была следующей: «Что ж, если она негласная, значит нет такой установки. Ведь так?»
После первого прослушивания я весь ланч нервно расхаживала туда-сюда вместе с теми, кто еще продолжал надеяться. Мы кучковались возле доски для объявлений у дверей театральной кафедры, чтобы выяснить, кому удастся попасть на повторное прослушивание. Ну, если вы хоть когда-нибудь встречали человека, одержимого театром, который ждет сообщения, получил ли он роль, то вы, вероятно, должны знать, что в данный конкретный момент этот одержимый находится явно не в лучшей форме. К тому же кое-кто из наших детишек уже снимался в голливудских фильмах, а что еще хуже, родители некоторых из них были ведущими актерами, режиссерами и сценаристами, так что легко представить, в каком напряжении находились все ожидавшие. Одну девочку реально стошнило, а ведь она даже не страдала булимией! Вся наша притворная дружба моментально испарилась, и мы превратились в злобных маленьких зверюшек.
За две минуты до окончания ланча наконец появилась режиссер, прикрепила к доске список актеров и поспешно юркнула обратно к себе в кабинет, предусмотрительно заперев дверь, отделяющую ее от толпы взвинченных подростков. Перед доской объявлений мгновенно образовалось некое подобие мошпита, причем из-за чужих голов мне абсолютно ничего не было видно. Я подпрыгивала вверх-вниз, пытаясь хоть что-то разглядеть, но тут ко мне повернулся Ларри Глассман и, сверкнув брекетами, сказал:
– Мои поздравления, Кейт! Нас обоих вызвали на повторное прослушивание.