Точно! А вдруг Синдзиро просто ушел в свой туалет? У него же в палате есть свой туалет с душем. Но… почему он не вышел ко мне, когда слышал, как я искала его? И даже после того, как Рескэ назвал его чудовищем?
Стало ужасно больно внутри.
Синдзиро-сан просто не хотел меня видеть?.. Он… он спокойно относится к девушкам, которые к нему подходят? Вот ведь, как насмешливо отозвался о желании Аюму написать ему письмо о любви! Может, он… он просто бабник? И Рескэ ругал его за это? Требовал отстать от меня или от кого-то еще? А он, понимая и принимая упреки, просто не захотел выйти ко мне. Он ведь уже меня выгнал. Даже после операции, после реанимации поспешно побежал в туалет, лишь бы меня не видеть. Но… даже будучи после реанимации… как Синдзиро успел так быстро прошмыгнуть в туалет, когда я стала отодвигать дверь?
Обхватила голову руками.
Не понимаю ничего. Вообще не понимаю ничего!
Но тут были Рескэ и трехцветный котенок, который был с ним заодно. Мне следовало уйти. Пока уйти. Но возвращаться ли назад? Но как тогда сказать подруге, что я не отдала ее письмо?
Сделала несколько неуверенных шагов вперед. Оглянулась на приоткрытую дверь его палаты. Жаль, но сейчас я не узнаю ничего. Особенно, если он сам не хочет меня видеть.
И, отвернувшись, пошла прочь, размазывая по лицу слезы. Вроде ничего особого пока не случилось — и папа, и Синдзиро живы — но отчего же так больно? И почему этот врач, Рю-сан, так уверен, что выход есть из любого лабиринта? Я вижу только потолок, толстые стены и… темноту. Темнота заткала все вокруг, мешая даже увидеть путь к отступлению, мешая даже запомнить все эти странные повороты судьбы.
Отец дожидался меня вместе с Мамору. Каори и врач уже куда-то ушли. Рядом с мальчиком лежал открытый альбом с изображением дракона на верхнем листе. Папа и сын художника оба молчали, сцепив пальцы.
— Кажется, Синдзиро… — отца взгляд заметив, торопливо добавила: — Кажется, Синдзиро-сан ушел.
— Кажется? — отец приподнял брови.
— Я ничего не понимаю, — устало вздохнув, опустилась возле них.
— Подумай получше, — серьезно сказал мой родитель.
Огрызнулась:
— Я и так думаю! — сердито растрепала волосы, сорвав бантик. — Только не понимаю ничего.
— Может, пойдем домой? — отец осторожно сжал мое плечо. — Если Синдзиро-сан куда-то из палаты вышел, значит, у него достаточно сил, чтобы идти.
— Может, его увезли на какие-то процедуры или обследования, — серьезно сказал сын художника.
Но он же недавно был в реанимации! Куда его тащить?! Да, впрочем, они не знают. И как им странное поведение Рескэ объяснить? И надо ли?
— Пойдем домой? — как-то умоляюще позвал папа. — Нам надо отдохнуть. Послезавтра еще надо съездить на кладбище.
Про маму так ничего не сказал. Так жива или нет?
— Пойдем, — вздохнула я.
И последний родной человек оставшийся поднялся и обнял меня, крепко прижав к себе. Стало немного легче. Хотя он тоже что-то от меня скрывал.
Следующий день был похож на кошмарный сон. Я долго не могла уснуть ночью, все думала, думала. Потом тихо поднялась и, включив настольную лампу, достала толстую свободную тетрадь, которую с отцом и с мамой — тогда еще мама была дома — купила мне для какого-то кружка. Но там нам бумагу выдали, тетрадь не пригодилась. Я села, взяла любимую ручку с танцующей Китти и стала записывать все, что помнила о тех днях, когда мама внезапно исчезла. Мне почему-то казалось, будто в тех событиях скрывается что-то важное. Точнее, мне просто хотелось в это верить.
Утром, с трудом успев проскользнуть в душ, еле смогла как-то придать лицу хоть немного приличный вид. Или папа просто сделал вид, будто ничего не заметил. Или он правда ничего не заметил. Он так влюблен в Каори? Мама из-за этого ушла? Но они как будто не знакомы. Неужели, папа… сталкер?!
Папа ушел на работу, извиняться за выпавший вчерашний день — мне сказал, что Рю-сан ему какую-то бумагу дал, что отцу стало плохо в больнице, так что может и обойдется все — а я убежала к магазинчику сладостей. Магазин был закрыт, девушек и девочек вокруг видно не было. Кажется, он был закрыт давно. Или они в больницу все проведать хозяина ушли? Даже цветы на клумбе у дома как будто потускнели без него.
Полдня я, забыв про завтрак — папа не проверил, поем я или нет — сидела и выписывала факты, чувствуя себя настоящим детективом. Хотя из всех фактов, набранных на много листов, ничего дельного не выходило. Я начала себя чувствовать ужасным детективом.
Потом позвонила Аюму: она вернулась в Киото и звала меня встретиться. Скрепив сердце, внутренне обмирая от ужаса, я достала из-под кровати из коробки для игрушек смятый конверт ее письма и пошла к ней, на ту же детскую площадку, где мы обычно бывали.
Площадка сегодня была пуста. Аюму, посвежевшая и похорошевшая после горячих источников и прогулок на природе, была мечтательно-беспокойной.
— Ну как? — кинулась она ко мне, схватив меня за руки.
Я не нашла слов. Сначала достала из-за пазухи и протянула ей смятый конверт.
— Он?.. — девочка отшатнулась.
— Нет, — мотнула головой.
— Ты?! — сердито уставилась подруга на меня.