«Татары же, видя, что войско венгров обратилось в бегство, как бы открыли им некий проход и позволили выйти, но не нападали на них, а следовали за ними с обеих сторон, не давая сворачивать ни туда, ни сюда. <…> И когда они увидели, что те уже измучены трудной дорогой, их руки не могут держать оружия, а их ослабевшие ноги не в состоянии бежать дальше, тогда они начали со всех сторон поражать их копьями, рубить мечами, не щадя никого, но зверски уничтожая всех. Как осенние листья, они падали направо и налево; по всему пути валялись тела несчастных, стремительным потоком лилась кровь; бедная родина, обагренная кровью своих сынов, алела от края и до края», — вспоминал Фома Сплитский[377]
.О том, что путь от Шайо к Пешту был «устлан телами убитых», писал Рогерий. Погибла бóльшая часть армии и ее видные вожди, многие церковные лидеры: архиепископы эстергомский Матиас, колочский Уголин, епископ трансильванский Рейнольд, епископ Нитры Яков и другие.
Судьба обширной страны была решена в одной битве — идеальная для захватчиков ситуация. Никаких других возможностей противодействовать у Венгрии не было. Батый мог считать себя обладателем этой земли. В сочинении Шимона Кезаи (
«В его дни [
Для монголов была только одна неприятность во всем происходящем: в сражении выжил король Бела, который бежал в Австрию. Он бросил все и всех. Его личный шатер был захвачен монголами, и позднее, по словам Плано Карпини, в нем жил сам Батый:
«Еще у него есть очень большие и красивые шатры из льняной ткани, которые раньше принадлежали королю Венгрии»[379]
.Бела бежал к давнему недругу и сопернику герцогу Фридриху. Он засыпал западных правителей паническими письмами с просьбой о помощи. Он говорил, что под угрозой — вся Европа, но так и не был услышан.
Хроники того времени перенасыщены информацией о великом страхе, охватившем Европу после прибытия вестей о поражении под Легницей и Шайо. Торговые операции прекратились, люди бросали имущество и покидали насиженные места, расположенные в опасной зоне возможного продвижения дикой кочевой орды. «Большая хроника» бенедиктинского монаха Матвея Парижского, английского хрониста, работавшего в середине XIII в., сообщает «о татарах, устремившихся из своих мест и опустошивших северные земли» (Северо-Восточную Русь), после чего «жители Готии и Фризии, боясь их набегов, не отправились, по обыкновению своему, в Англию и Гернемус, во время ловли селедки, какой нагружали свои суда»[380]
. Возникла даже специальная молитва: «Господи, избави нас от ярости татар».Столь очевидная и близкая угроза, однако, совсем не вызвала в Европе прилива мужества и единения сил. Переписка венгерского короля Белы с папским престолом закончилась ничем. Император Фридрих II в своих письмах к Беле и к английскому королю Генриху III, конечно, упоминал монголов, требовал нового крестового похода против них и даже вскользь продемонстрировал осведомленность о разорении Киева. Но более всего его интересовало противостояние с папой Римским Григорием IX, отлучившим его от Церкви и призывавшим к крестовому походу не против монголов, а против него, Фридриха. Император действительно вскоре собрал большую армию, которую в июне 1241 г. двинул опять не против монголов, а на Рим. Все планы созыва в Нюрнберге добровольцев «против татар» остались лишь фантазией.
Просьбы венгерского короля рассматривали со вниманием, но с реальными действиями не спешили. Для многих противостояние с монголами воспринималось как дело одной Венгрии, за пределы которой захватчики пока не выходили, а если небольшие отряды забредали, то их быстро и без особого труда уничтожали. Летом 1241 г. в Австрию прорвался небольшой монгольский отряд, который был немедленно разгромлен. Об этом с гордостью сообщал герцог Фридрих в своем письме Конраду Гогенштауфену от 13 июня 1241 г., подчеркнув, что в стычке с монголами были убиты 100 человек, но все из лиц «низшего состояния».
Венецианцы, например, гордились тем, что благородство мешало им нанести удар в спину венграм, напасть на них, пока Венгрия сражается с язычниками. Дож Андреа Дандоло (1306–1354) писал в своей хронике по этому поводу: