— Пожалуй, этим игрушкам достанется лучший кус.
Неделяев озорными глазами окинул Сенцова и пробасил:
— На всех хватит. По последнему сообщению воздушной разведки идут сорок три посудины.
— Транспортов сколько?
— Что-то около десятка крупных.
Долганов еще перед выходом в море получил разведсводку. В составе немецкого конвоя семь транспортов с боевым снабжением и пополнением егерям. В прикрытие конвоя и в эскорт выделены эсминцы, сторожевые корабли, крупные тральщики и большие катера-охотники. Теперь поступали одно за другим уточняющие донесения. Кулешов наносил на карту замеченные корабли. При взгляде на нее прежде всего бросалось в глаза расположение ударной артиллерийско-торпедной силы противника. Она состояла из двух групп эскадренных миноносцев. Три «Леберехта» — во главе эскорта. Три «Шмидта» прикрывают с тыла движение конвоя. Такое расчленение наступательных средств заставляло предположить, что гитлеровское командование обеспечивает перестроение для отхода с наименьшей затратой времени. При повороте «все вдруг» хвост станет головой и будет иметь те же оборонительные средства.
Ткнув карандашом в карту, Долганов сказал Бекреневу:
— Похоже, старший офицер конвоя не имеет твердой решимости прорваться в Варангер-фиорд, если его застигнут до района Варде — Вадсе.
— А если он стянет к северу обе группы миноносцев, и, пока будет вести бой, мелкота эскорта поведет транспорты на Киркенес?
— Я уверен, что этой мысли у него сейчас нет, а если явится, то мы не должны допустить ее осуществления. Фактор времени в нашу пользу.
Бекренева вызвали на мостик, и Николай Ильич остался один за столом с оперативной картой. Да, разрыв в дистанции между группами фашистских кораблей надо непременно использовать для удара. Четыре эсминца будут и без поддержки авиации иметь преимущества в огне. Только не допустить отхода противника, привязать его и заставить драться. К этой цели вела вся подготовительная работа, выбор участвующих родов сил, общее и частные боевые наставления. Ни изменять их, ни дополнять не было нужды. Лишь бы их выполняли без промедления. Все коррективы в планы, все новое для успеха должен был вносить он со своим штабом. И это новое состояло прежде всего в том, чтобы противник не разгадал план сближения. Широким маневром на подходе надо маскировать характер нацеливания, решение вести бой на полное окружение и уничтожение.
Долганов проложил генеральные курсы — свой и конвоя — циркулем, подсчитал часы и минуты до вероятного сближения. Оставалось не меньше трех часов. Сколько раз, если допустить, безнаказанное приближение «мессершмиттов» и тупорылых «фокке-вульфов», немцы могут определить его силы и укрыться в фиорды, сбежать в узкости под защиту береговых батарей…
С головного катера авангардной группы просигналили: «На пути кораблей плавающие мины». И хотя об этом особо толковалось в базе, Николай Ильич вновь приказал обходить мины, не расстреливая их. Выстрелы и взрывы могли привлечь внимание какого-нибудь дозорного катера.
Скоро три мины, обнажая выпуклые бока с рогульками, показались на волнах, и Бекренев определил:
— Голландские.
На теплой ветви Гольфстрима, против течения которой шел сейчас отряд, мины из Норвежского моря проплывали часто. Ограбив морские порты Европы, гитлеровцы ставили заграждения из итальянских, французских, бельгийских, голландских и датских мин. Море срывало их с якорей и уносило на восток вместе с английскими минами, которые союзники ставили на фарватерах немецких кораблей. После каждого шторма посты и проходящие корабли отмечали движение параллельно Мурманскому побережью целых косяков мин. Днем эти встречи не были страшны для судов с внимательной вахтой и уверенными рулевыми. И сейчас, изменив курс, отряд оставил мины за собой.
Долгий час прошел после этого без всяких происшествий. Бекренев, опасливо поглядев в небо, которое все больше голубело, объявил для зенитчиков готовность «один», и на боевых постах занялись учением. Николай Ильич все замечал, но продолжал думать о бое и тогда, когда семафором выговаривал «Увертливому» за отставание, а «Умному» за шапку дыма, внезапно вырвавшегося из трубы.
Кононова на мостике не было. Петров, отлично выспавшийся с вечера, сказал Долганову, что у летчиков завидный сон. Петрову хотелось поговорить о бое, о том, что, может быть, пора отделить группу катеров, назначенную для маневра, и вообще он нашел бы о чем говорить, потому что был общителен и словоохотлив. Его тяготило, что на мостике, где людей больше, чем во всем экипаже катера, произносят только какие-то уставные командные слова.