Но сознавали ли москвичи всю степень катастрофичности своего положения? И да, и нет. Что они могли сделать, кроме как бежать? Некоторые пытались еще спасти, что возможно, и унести самое ценное, рискуя погибнуть в пламени. Лизелотта, жена французского артиста А. Домерга, думала только о своем ребенке, «выбираясь из охваченного пламенем дома. С растрепанными волосами, в разорванной и почерневшей от огня одежде, она смело шла, неся на руках сына — свое единственное богатство, свою последнюю надежду. Одной рукой, которой материнская любовь придала новую силу, она прижимала его к груди, другой отводила от его головы препятствия, которые могли бы ему угрожать, и одновременно защищала его рот от обжигающего воздуха, который мог бы его убить…» Эта храбрая женщина попыталась найти убежище и поддержку у самого Наполеона. Но тот сам вынужден был покинуть Кремль, которому угрожало пламя. Аббат Сюррюг рассказывал о ракете, «пущенной в одно из строений Кремля с несомненной целью вызвать внутри его стен пожар, но огонь был тут же потушен силами Императорской гвардии; тогда Наполеон, видя, что окружен со всех сторон огнем, разгадав замысел поджигателей, счел благоразумным оставить Кремль и удалиться в Петровский дворец». В среду, 4/16 сентября, он покинул Кремль верхом на своем коне Таурисе, сопровождаемый верными спутниками Бертье и Коленкуром, чтобы поселиться в Петровском дворце. За ним последовали его солдаты; один из них, Стендаль, сказал позднее: «Это один из самых тягостных дней. в моей жизни». Петровский дворец, воздвигнутый между 1775 и 1782 годами на землях, принадлежавших Петровскому монастырю, расположен был примерно в четырех километрах к северо-западу от Москвы{127}
. Очень многие французы отправились за императором, надеясь найти там укрытие. В этот день около 16 часов ветер вновь резко поменял направление и начал угрожать новым районам города. Теперь он дул с юго-запада, провоцируя панику в кварталах, которые пламя до сих пор щадило. «Это был огненный потоп, — рассказывал аббат Сюррюг, — который за несколько часов поглотил все кварталы за двумя реками, всю Солянку, а с другой стороны — Моховая, Пречистенка, Арбат{128} являли то же зрелище. Надо было видеть это самому, чтобы представить, что происходило. Повсюду видны были издававшие жалобные стоны несчастные, нагруженные жалкими остатками вырванного из пламени имущества; казалось, они спаслись от огня лишь для того, чтобы попасть в руки бандитов, которые их безжалостно грабили. Большое число этих несчастных отправилось в лагерь императора, в Петровский дворец, моля его о помощи. Наполеон как будто был тронут их судьбой и пообещал им изыскать средства, чтобы помочь беде. Более четырехсот из них быстро были приняты в доме у Красных ворот, где нашли не только жилье, но также уход и питание». Среди этих перепуганных беженцев находились жена А. Домерга и их маленький сын Луи-Филипп. Женщина без колебаний бросилась в ноги императору, крича о своем отчаянном положении. Взволнованный император, сам отец маленького сына, решил дать ей приют во дворце. «Не имея возможности разделить со мной хлеб, которого они и сами не имели, — писала впоследствии она мужу, — французские солдаты кормили моего сына сахаром, спасенным от пожара на базаре. Следовало пережить эти ужасные моменты, чтобы оценить такое внимание; я не знала, как благодарить этих великодушных людей, признательность которым я могла выразить лишь слезами». Но если этой женщине и ее ребенку повезло получить помощь, то сколько других таких жило на улице, под деревьями, вокруг того, что превратилось во временную ставку Наполеона! «Следом за монархом, — свидетельствовал М.-Ж.-А. Шницлер, — там стали бивуаком сотни несчастных французов — московских жителей, потерявших свои жилища; сами русские приходили туда и поселялись в соседнем лесу, неподалеку от палаток того, кого в душе они проклинали как виновника всех их бед, но от кого одного могли ждать в их ужасном положении помощи, не позволившей бы им полностью пропасть»{129}. Некоторые беженцы, французы или иностранцы, уходили в предместья и присоединялись к воинским частям, стоящим лагерем за городскими стенами. Солдаты и гражданские общались между собой, перемешивались, делили испытания, в которых рождались солидарность и сочувствие к беде другого. Шевалье д'Изарн писал: «В тот момент большое число гражданских лиц пришло искать спасения в различных французских лагерях, разбитых у ворот города; похоже, их там не обижали».