В то время как Доун вела машину по городским предместьям, Дэвид все говорил и говорил. Так долго, как сейчас, черпая из анналов памяти, он не говорил еще ни разу в своей жизни. Писатель поведал все, что только мог упомнить о том моменте, когда среди очередной родительской ссоры, от которой у него надрывалось сердце, он залез под кухонный стол, и там с ним оказался тот самый мальчик. Он рассказывал о часах и днях, которые проводил в лесу, – совсем один, если бы не тот выдуманный им в воображении друг, о скучливых часах у себя в спальне, когда они с ним вдвоем выдумывали и играли в бесконечные игры, вникнуть или понять которые не мог, да и не хотел, ни один из родителей, о долгих беседах, которые они вели, когда Дэвид – одинокий мальчик, этот «чокнутый аутист-одиночка», исследовал мелкий городишко, в котором рос. Рассказывал литератор и о том, как Медж всплывал у него и в отрочестве, и в последующие годы, уже изрядно после того, как Дэвид услышал о концепции «воображаемых друзей» и понял, что большинство людей к той поре о них позабыло. Как, случалось, на дне рождения у кого-нибудь из сверстников или во время катаний на роликовых коньках Медж показывался где-нибудь на заднем фоне и всякий раз подмигивал, чтобы ободрить и заверить друга, что тот не одинок. Как они вместе шагали сквозь подростковые годы (его друг, даром что того же возраста, всегда был одет чуточку иначе, чем Дэвид, и держался посвободней, а иногда и попроказливей
Учительница слушала в молчании, которое прервала лишь единожды, когда они приблизились к мосту через Манхэттен, спросив, куда им ехать дальше. Тогда Дэвид достал из бардачка карту и сказал жене направляться в сторону Челси.
Он рассказал ей о том, что Медж просуществовал вплоть до его совершеннолетия, задержавшись сверх всякой меры, пока до Дэвида не дошло, что это, согласитесь, ненормально: все еще видеть поднадоевшего друга где-нибудь на задах баров во время студенческих попоек или под окнами забегаловок, в которых он, коснея от робости, назначал свои первые свидания с сокурсницами. К той поре Дэвид взялся яростно отвоевывать свои позиции, заново воссоздавая собственную идентичность молодого человека, который способен функционировать самостоятельно, вращаться в обществе, и демонстрировал в этом существенный прогресс – пока ему не опостылело напоминание о себе как о безмерно одиноком мальчике, что некогда искал себе убежище под кухонным столом.
Одно время вы хотите быть как все, затем не хотите, затем вас тянет походить на кого-то одного или нескольких (короче, избранных), и наконец вы снова хотите отличаться. Это означает, что вы стали
– Я просто перестал вспоминать, – в колдовском мерцании неона вещал писатель на пассажирском сиденье, и его подернутые маслянистой негой зрачки блестели от наплыва поблекших образов. – Я забыл о Медже. И теперь мне снова нужно о нем вспомнить, иначе он никогда не оставит меня в покое.
Пять минут спустя Доун сделала поворот на Шестнадцатую. Они ехали вдоль темной, обсаженной деревьями улицы, пока Дэвид жестом не указал причалить к бордюру.
– Зачем мы здесь? – удивилась его жена.
– Видишь ту церковь? Вот в нее и привел меня Медж. Здешний пастор знает о нем и о его друзьях. Он может знать и о том, где сейчас Медж. Я просто не знаю, что мне еще предпринять.
Доун заглушила мотор и тихо сидела, руки сложив у груди. Если не считать коротких вопросов о пути движения, она молчала уже минут сорок. И теперь женщина тоже явно не собиралась спешить с вопросами.
– Ну? – посмотрел на нее супруг.
– Что «ну»? – переспросила она.
– Ты мне веришь?
– Не знаю, – поджала губы Доун.