— Ирьян! — этот гневный окрик принадлежал Скайтару.
Приземлилась я удачно — на руки уже вставшему на свои кошачьи лапы эятеру, но совсем рядом со сферой. И это оказалось роковым для меня обстоятельством… Не дав мне перевести дух и опомниться после падения, Ирьян подхватил мои ладони, припечатал их к сфере и тут же прижал свои. И-ик! Не успев воспрепятствовать мужчине и жестом, я шлепнулась внутрь, а Ирьян тут же оказался рядом.
— Да как ты посмел?.. — скорее зашипела, чем закричала я, буквально трясясь от страха, гнева и накрывающей злости.
И тут же, вскочив на ноги, замолотила кулаками по сплошной стене, окружавшей нас, требуя выпустить меня наружу. В глаза бросились перекошенное в гримасе потрясения, несколько расплывчатое лицо подруги и изумленные лицах остальных.
— Вытащите меня отсюда! — заголосила я.
— Тебя никто не услышит, — раздался над ухом до неприличия спокойный голос Ирьяна, своевременно вернувший меня к пониманию того, кто является причиной всех моих бед!
Фурией развернулась к нему — так стремительно, что волосы разметало по плечам, и заорала, желая высказать сто-о-олько:
— Кто… Да как… Да я сейчас… Тебе не жить!.. — но высказаться в полном объеме праведного гнева он мне не дал, притиснул к себе и поцеловал.
Я зверски отбивалась: руки со сжатыми кулаками взлетали ежесекундно, били его по спине, плечам и еще куда придется, ноги пинали по коленкам и икрам. Напрочь забыв о достоинстве парадного наряда, выкручивалась и вырывалась всеми силами, пытаясь оттолкнуть его от себя. И даже не важно было, что у этого отвратительного и позорного зрелища столько наблюдателей. Бешенство вперемешку с какой-то первобытной неистовостью накатило, заглушив голос здравого смысла, и стыд, и все остальное. Злость стала осязаемой, она кипела в крови лавой, клокотала барабанной дробью в ушах, она сметала все на пути, она подчиняла себе, покоряя мое тело, порабощая душу. И самое страшное — она пробуждала страсть, вновь возвращала в водоворот неимоверных ощущений, которые всегда накрывали рядом с этим мужчиной, порождая эйфорию восторга, полет чувств, пламя ощущений. Я уже горела, борясь не столько с ним, сколько с собой, и секунда за секундой проигрывала сражение.
Эта борьба продолжалась до тех пор, пока я краем глаза не уловила какую-то вспышку рядом. Молнии! Мама, роди меня обратно! Сейчас изжарюсь!
— А-а-а… — в панике завопив и непонятно как на волне адреналина оторвавшись от эятера, я заозиралась вокруг. Что тут творилось!.. Эпицентр тайфуна… Нет, урагана!.. Нет, грозового смерча! Нет, мы, наверное, заслуженно провалились в ад! Все гремело, грохотало, бушевало… Молнии десятками одновременных вспышек рассекали внутреннее пространство сферы, проносясь в миллиметре от наших тел. Залпы огненных всполохов то и дело сыпались на нас, грозя опалить… Все крутилось, вертелось, взвивалось с какой-то агрессивной турбулентностью, грозя снести с ног.
— Умирать — так с музыкой! — обезумев от страха, выкрикнула я и добровольно кинулась к Ирьяну, обвила руками его шею, искала губами губы, стремясь быть с ним в этот последний миг. В том, что он — последний, я не сомневалась. Такой вакханалии у Дианы и Эльтара я не видела. Было страшно и отчаянно хотелось жить, хотелось почувствовать губы любимого, прижаться к его телу, вдохнуть его запах, испытать единение душ, сердец и чувств — хотя бы в последний раз.
Ирьян с неменьшим желанием ответил мне. Но бушующий в крови адреналин, подхлестнутый осознанием остроты момента, не позволял отдаться неге взаимных чувств. Даже сейчас, в этом поцелуе, мы безмолвно пытались доказать что-то друг другу, передать свое восприятие, привязать к себе. Это тоже была борьба, тоже сражение, только уже за нас, за что-то общее, за право поделиться друг с другом самым сокровенным…
Исчерпав возможности дыхания, одновременно отстранились, размыкая губы… Буря вокруг стихала, мы были живы, а значит…
— Мы прошли обряд, — прошептал Ирьян, с довольным видом всматриваясь в мои глаза. — Эятра приняла наш союз, и пути назад для нас нет.
Потрясенно выдохнув (совсем не подумала об итоге всей этой катавасии!), растерялась, не зная, как поступить сейчас.
— И я люблю тебя. Ты… очень дорога мне, дороже всего на свете. — Эятер говорил все это, с трудом подбирая непривычные слова. — Но хотя я и не одобряю пустословие, постараюсь говорить тебе об этом. Не понимал, что для тебя это важно. Но, услышав на торжестве о твоем выборе, сразу понял — не допущу! В тот момент и решился на эту авантюру.
Я опешила, не веря своим ушам:
— Но… — хотелось спросить столь о многом, только все слова повылетали из головы.
— Никаких «но»! — припечатал меня грозным окриком муж. — Пороть тебя надо три раза в сутки для перевоспитания. Так что теперь все — сама напросилась. Отправляешься со мной в изгнание — уж не обессудь, безответственная ты моя. Предстоит суровая школа жизни. Это тебе наказание от жизни за неверные решения.