— Да, верно, мы едва избежали смерти. Я мог бы рассказывать тебе о наших бедах очень долго. Унижениям не было конца. В детстве я почти всегда ходил голодным. Я до сих пор сохранил привычку наедаться впрок. В детстве я никогда не знал, когда поем в следующий раз, и потому если мне доставалось вдоволь риса, то я наедался так, что чуть не лопался. А как за нами следили! Когда я уже был студентом, я не мог зарабатывать на жизнь даже репетиторством. Мы были под надзором, полиция отслеживала каждый мой шаг. И всё это длилось лет двадцать — до тех пор, пока я не получил постоянную работу в университете. Всё закончилось только в восемьдесят втором году, когда вышел специальный декрет военного режима. Да и сейчас, знаешь ли, я еле-еле свожу концы с концами. Квартира у меня маленькая, всего сто двадцать метров. И машина всегда была малолитражка — вплоть до последнего года, когда я получил звание профессора. Вот и эта турпоездка на десять дней стоила мне чуть ли не половины месячной зарплаты. А богатые на Юге живут во дворцах и ездят на импортных лимузинах. Некоторые даже летают на Гавайи и в Австралию поиграть в гольф. Мне же пришлось приложить все мои силы, чтобы достичь хоть такого скромного успеха, и при этом ещё всю жизнь вести себя тихо и не высовываться. Пока был студентом, я не смел принять участия ни в одной антиправительственной демонстрации — меня сразу бы выгнали. А в восьмидесятые я заработал репутацию крайнего реакционера — и это в то время, когда любой интеллектуал был либералом и националистом.
Конечно, я описывал свои скромные успехи не без иронии. Я говорил о своей бедности, как тот, кто говорит: я беден, и дворецкий мой беден, и садовник беден, и шофёр… Но когда я вспоминал об унижениях, которые мне пришлось претерпеть в детстве и юности как сыну предателя, я заводился и голос мой звенел. Результат был неожиданным. Вместо того чтобы озлобиться в ответ на мою иронию, брат почувствовал ко мне жалость:
— Да, я понимаю, вам там было несладко. Когда я был маленьким, я часто видел, как отец потихоньку плакал. Теперь я понимаю почему.
Он искренне сочувствовал мне, а я, не зная, как быть, продолжал по инерции в том же тоне:
— Только недавно мне удалось купить небольшой участок земли в нашем родном Андонге. Конечно, он совершенно ничтожный по сравнению с тем, чем мы когда-то владели. Кроме того, я построил дачу на берегу Восточного моря. Но это тоже — так, жалкая хижина.
— Я слышал, — сказал брат, — что подлые плутократы скупили почти все живописные места, застроили их своими виллами и развлекаются там со шлюхами.
Я понял, что продолжать иронизировать бесполезно, — мой наивный брат был совершенно невосприимчив к иронии. Тут неожиданно вмешался господин Ким:
— Профессор Лю говорил, что вы — очень богатый человек по нашим меркам. Что у вас больше миллиона американских долларов и что вообще положение университетского профессора на Юге и на Севере даже сравнивать нельзя!
Упоминание о миллионе долларов было для брата как гром с ясного неба. Сочувственное выражение сменилось на его лице полной растерянностью. Но уже в следующий момент он налился краской и выпалил:
— А, так значит, ты всё это время похвалялся богатством?!
— Да нет, — ответил я. — Я просто рассказывал, как я живу. И господин Ким правильно говорит: таких профессоров, как я, на Юге очень много.
Я защищался, но на самом деле мне было стыдно и неловко. Чтобы скрыть своё смущение, я полез в чемодан и достал оттуда бутылку и пакеты. Перед тем как ехать сюда, я побывал в нашем родном Андонге, чтобы купить тамошнего соджу[20]
и местных плодов — каштанов, фиников и сушёной хурмы. Я хотел передать их брату для поминальных церемоний, но дело было не только в этом: я надеялся почему-то, что они помогут нашему сближению. И потому сейчас, чувствуя, что отчуждение и враждебность между нами возрастают, я вспомнил про эти дары и полез за ними.Первым делом я достал керамическую бутылку с андонгским соджу.
— Это из Андонга, — сказал я, всячески подчёркивая название города. — Я привёз его, чтобы вы могли помянуть отца.
Похоже, что брат не понял смысла подарка. Он принял бутылку безо всякой охоты, пробурчав при этом:
— У нас на Севере полно отличного алкоголя, зачем было это тащить?
А завидев остальное, он даже рассердился:
— Ну а это-то зачем? Или ты думаешь, что у нас даже каштаны не растут?
Я постарался ответить как можно мягче: