Вскоре всеобщее внимание привлек толстый человек в желтой чесучовой панаме. Он накачивал насосом на берегу резиновую лодку. Лодка постепенно вспухала, делалась похожей на тюфяк.
Когда она уже достаточно вспухла, человек в панаме столкнул ее в карьер, осторожно сел на корме, где была устроена скамеечка, вытащил блестящее алюминиевое весло и, к всеобщей зависти, поплыл на глубину.
Но не успел он проплыть и пяти метров, как нос у лодки неожиданно вымахнул из воды, и лодка с громким плюхом перекувырнулась, накрыв хозяина.
Он вынырнул уже без панамы, фыркая и отплевываясь, сжимая в руке весло. На помощь поплыли услужливые мальчишки.
Лодку перевернули, но влезть в нее из воды, сколько ни пытались сам владелец и мальчишки, было невозможно: не за что ухватиться.
Тогда ее отбуксировали к берегу, и только там хозяин с сердитым и решительным видом вторично утвердился на корме. Но опять ненадолго. Едва он оттолкнулся от берега и взмахнул веслом, как лодка вновь встала на дыбы и мгновенно оказалась плавающей вверх дном.
Женя, Гарька и Леонид Аркадьевич не досмотрели до конца единоборство человека с резиновой лодкой: пора было идти обедать.
Дома Женя взялась накрывать на стол, а Гарька и Леонид Аркадьевич подхватили ведро и отправились за арбузом. Опустив ведро в колодец, начали вылавливать арбуз.
Между досками забора показалась голова Дили.
— Что это вы делаете? — спросила Диля. —Уронили ведро и ловите?
— Нет, — ответил Гарька. — Ловим мы арбуз.
— Арбуз? В колодце?
— Он там прохлаждался. Мы его сами бросили.
Диля сомнительно подняла брови — не смеются ли над ней? — и осталась ждать у забора, когда выловят арбуз, который сами бросили в колодец.
После долгих усилий Леонид Аркадьевич, красный, оттого что, перегнувшись, глядел в колодец, выпрямился, успокоительно вздохнул и начал накручивать веревку на барабан.
Из колодца поднялось ведро с арбузом. Диля покачала головой и сказала:
— И правда, арбуз.
Леонид Аркадьевич и Гарька так и понесли его домой в ведре. Пусть-ка теперь попробует Женя подтрунивать над ними! Арбуз был холодным и поэтому особенно вкусным.
Женя уехала в город поздно вечером. Гарька и Леонид Аркадьевич проводили ее на станцию.
На прощанье Женя дала свои последние наставления: сливочное масло, чтобы оно не распускалось от жары, держать в холодной воде; не кипятить молоко в кастрюле, в которой варят суп; картофель класть в холодную воду, а лапшу засыпать в горячую; не забывать поливать клубнику и удабривать ее торфом; докрасить забор и больше не соблазняться оранжевой и прочими яркими красками и в особенности не соблазняться красной, если именно ее привезут в нефтелавку.
Ушастик в своем поведении совершенно развинтился. Он обрывал на окнах занавески, качался на шелковом висячем абажуре, свалил в шкафу и расколол чашку, закатался в липучку для мух, и его потом еле раскатали обратно, лазил по столам, так что в дождливую погоду пятнал не только полы, но и бумажные скатерти. Приходилось его ловить и вытирать тряпкой лапы.
Но Ушастика, уже с чистыми лапами, снова тянуло во двор — то поохотиться за жуками, то навестить отдушину под домом, то попугать своим боевым кличем Мамая.
И, только вволю набегавшись из дома во двор и со двора в дом, Ушастик ложился отдыхать где-нибудь в самом неподходящем для этого месте: Леонид Аркадьевич или наступал на Ушастика, или что-нибудь ставил на него.
Потом Ушастик начал драть когтями материю дивана. Леонид Аркадьевич даже наказывал его за это — трепал за уши, — но ничего не помогало.
Нравилось Ушастику прятаться в темном углу в коридоре или на кухне и караулить Гарьку или Леонида Аркадьевича. И стоило кому-нибудь из них показаться, как он наскакивал и колотил лапами по ногам. В особенности ему полюбились клетчатые туфли Леонида Аркадьевича.
Пугался Ушастик только Гарькиного волчка с сиреной; и даже когда волчок не крутился и не завывал, а просто валялся на полу, Ушастик обходил его стороной.
Иногда Ушастик часами бродил по чердаку, скребя там; урчал, чихал и потом, весь в саже и паутине, вновь появлялся в доме, садился, слюнявил лапы и тер ими свой и без того лысый затылок: освежался.
В одну из ночей Ушастик и Мамай долго грозно мяукали, перекликались — испытывали характеры.
А наутро Гарька нигде не мог найти Ушастика. Он осмотрел все его любимые места — отдушину, чердак, запечье, чемодан Леонида Аркадьевича.
Нет как нет! Пропал кот...
Леонид Аркадьевич утешал племянника, хотя сам радовался, что в доме вновь наступили тишина и покой.
Однако вскоре выяснилось, что Ушастик поблизости от дома сидит на вершине сосны. Его едва удалось разглядеть среди ветвей.
Гарька стал звать Ушастика, чтобы он спустился вниз.
Кот не двигался. Он только открывал рот, но голоса слышно не было: Ушастик охрип.
Гарька помчался к Леониду Аркадьевичу, который подвязывал куст смородины, спрашивать, что делать, как снять с дерева Ушастика. А то ведь он может оборваться и убиться.
Леонид Аркадьевич взял тонкое одеяло, и они с Гарькой растянули его под сосной, как растягивают в цирке сетку «для страховки».