«Я был медиком при доне Энрико, человеке с большими странностями, который уединенно жил в своем замке и находился в неприязненных отношениях с родственниками, потому что они, как он выражался, его не понимали. Поблизости от этого замка жила маркиза — чудо красоты, необыкновенно умная и дерзкая. Она-то отлично понимала странный характер дона Энрико и, льстя его самолюбию, объясняла все оригинальностью и гениальностью, в чем он и сам был убежден в глубине души… У нее были чудесные, янтарного цвета волосы, и благодаря своей чарующей внешности она опутала дона Энрико сетью, которая отделила его от остального мира гораздо более, чем толстые стены его уединенного замка. Он не мог жить без своей прекрасной приятельницы. И в награду за то, что она одна так хорошо его понимала, он сложил к ее ногам все, что имел, не упомянув в завещании своих так мало его понимающих родственников. Чудо красоты, остроумную Аспазию, он сделал своей полной наследницей».
Португалец остановился и быстро взглянул в ту сторону, где стояла молодая девушка, — теперь она обеими руками опиралась на стол и, оцепенев, слушала рассказ. Но лишь только взор его коснулся ее, она, сделав над собой усилие, вновь улыбнулась ему слабой, едва заметной улыбкой.
«Но сердце прекрасной Аспазии не было столь же прекрасным, как ее внешность, и не всегда могло скрыть так хорошо свои недостатки, как она бы того хотела, — продолжал Оливейра чуть дрожащим голосом. — И дон Энрико, при всех своих странностях имевший в высшей степени честный и благородный характер, с течением времени стал замечать вещи, которые показались ему возмутительными. За этим открытием последовали неприятные объяснения, которые нередко доходили до того, что заставляли его сильно сомневаться в правильности завещания… Маркиза упрямо пренебрегала этими угрожающими признаками — она слишком надеялась на свое очарование, к тому же среди приближенных дона Энрико у нее был преданный друг».
Спокойным взором рассказчик обвел внимательно слушавшую толпу, остановив его на бесстрастном лице министра, сидевшего рядом с князем; сонливо опущенные веки на мгновение приподнялись, и взгляд его, полный ненависти, встретился со взглядом португальца.
«Однажды маркиза давала блестящий бал в своем замке, — продолжал Оливейра. — Дона Энрико там не было. Подобно волшебнице, в сияющем маскарадном костюме прекрасная Аспазия расхаживала по своим роскошным покоям, когда около полуночи ей шепнул кто-то на ухо, что друг ее лежит при смерти. Почти в беспамятстве от страха садится она в экипаж и уезжает одна в страшную бурю, чтобы спасти для себя полмиллиона».
— Она была одна? — спросила Гизела, задыхаясь и протягивая к португальцу руку.
— Она была одна.
— С ней не было дочери, которая ее сопровождала?
— Дочь осталась на балу, — вдруг проговорил чуть слышно сзади нее глубокий, суровый голос. Подойдя к столу, старый солдат бесстрастно, но с торжеством во взоре намеревался взять шкатулку, чтобы отнести ее домой.