Читаем Наследство одной ведьмы полностью

Бывала она и у меня в гостях. Институт особенно строился в разгар холодной войны, поэтому рос не сколько вширь и в высоту, сколько вниз. И действительно, на поверхности находилась хорошо если треть всего. Не то, чтоб экономили землю, ее в округе было предостаточно. Строители ожидали ракету, что прилетит из-за океана, сотрет все наземные строения, ну а тут внизу можно будет жить и работать. Прорыли даже два туннеля, длинной в три и пять километров к ближайшим заводам.

Ракета так и не прилетела, подземными лабораториями пользовались все реже — не было достаточной вентиляции, от сырости оставленный лист бумаги уже через неделю покрывался плесенью и превращался в размазню.

В подвалах обитал одно время начальник гражданской обороны института, но ему скоро надоело сидеть при гуле электрического света, он затосковал по солнцу, по ветру в форточку, а не сквознякам подземелья. И написал прошение о переводе.

Этот человек примечателен тем, что он порой меня видел. Не постоянно, как Василиса или ее прадед, а только время от времени. Жаль, но в это время он едва ворочал языком, не мог сосредоточить внимание на мне, потому что в то же время его отвлекали желтые мыши и группа зеленых чертей, пляшущих на его столе.

Но мы же отлично знаем — желтых мышей и зеленых чертей не существует! Черти как и мыши — серые! Или не так?…

Что же касается подземелий института, то они медленно, но неуклонно приходили в запустенье. В учебных корпусах хорошо если использовали первый этаж подвалов. Поскольку карты переходов потерялись, двери в неизвестные коридоры заваривали, чтоб никто не заблудился и чтоб вдруг оттуда не появился какой-то совсем незваный гость. Кое-где и заваривать не приходилось — двери закрывались на засовы, замки. Металл в сырости гнил, разбухал намертво затягивая малейшие щели.

Так, в конце концов от всего подземелья остался в пользовании осталась одна улочка, что соединяла два корпуса. В ней постоянно перегорала единственная лампочка, как раз над ступенькой, перед которой всегда собиралась вода. И очень многие, желая сберечь время, гукались в эту лужу.

Не то чтоб я хорошо знал подземелье. Некоторые места знал неплохо, особенно там где я жил, но погуляв, однажды по коридорам, решил туда не возвращаться. Не было там ну абсолютно ничего интересного.

Хотя и могло появиться…

Дело в том, что осадочные породы здесь шли метров на пятьдесят, хотя оценить высоту в подземельях — дело трудное. Ну а дальше начинались сланцевые породы.

Строительство и выемка земли вызвало колебание пород, они осыпались, и порой, на нижних этажа строений человеческих начинались сыпаться стены и проваливаться пол.

Я был там всего один раз, спустился метров на сто, и мне там не понравилось.

Там дул жуткий ветер, было довольно сыро… И еще — эти места не были необитаемы. Я не видел ни одного существа крупней мыши… Но дело в том, что это была не мышь, а паук. Паутину он плел в волос толщиной и я увидел скелет запутавшийся в ней крупной крысы. Еще в подземельях рос какой-то особенный вид плесени, который слабо светился. Не слишком ярко, но вполне достаточно, чтоб обозначить направления и размеры пещер.

Насколько я знал, плесень поднялась и в людские подземелья, но чем выше поднималась, тем реже становилась, хуже светила и уже совершенно не росла на третьем этаже человеческих катакомб.

Пауки же размером с мышь вовсе остались верны своему подземелью, вероятно не желая отходить от своих сквозняков и плесени.

И это, в общем, славно…

* * *

— А тебе, к примеру не кажется странным способ твоей жизни. Не думал, что этот мир…

— Не для меня? — Пришел я Василисе на помощь.

— Ну я не в том плане, чтоб ты искал пути из этого мира. Просто вот странно: жила, не верила ни в Деда в Мороза, ни в чудеса и вот, оказывается… Оказывается, что я особенная. Почему я?

— Во-первых, не хочу тебя расстраивать, но твой дар не единичен. Во-вторых, кто-то должен быть особенным — почему не ты? Опять же особенным людям и рассказать особо нечего.

— Ты не чувствуешь, что лишним в этом мире? Тебе не тесно с живыми?

Я покачал головой.

— Мы друг другу не мешаем. Делим одну и ту же площадь, но нам нужны разные вещи, посему мы сосуществуем, поддерживаем баланс, без нужды не лезем в дела друг друга. Скажем экзорцист придет к одержимому бесами. Но никогда не станет вызывать нечистую силу, просто чтоб надавать ей щелбанов.

— Но ведь сверхъестественное потому и называется так, потому что оно сверх…

— Естественно. Не «сверх» а просто «естественно». Пойми же — то что вы называете мистикой, она рядом. У тебя за шкафом, положим, зимует летучая мышь, разумеется вампир. Но тебя не трогает, потому что спит. Иногда она просыпается, ей хочется пить, хочется теплой крови. И ты спишь, и твоя шея такая теплая и прекрасная. Но мышь ползет в туалет и лакает воду из унитаза. Потому что — покусись она на твою кровь — она будет найдена и в лучшем случае убита сразу, а в худшем — выброшена на улицу где опять же умрет от холода.

Василиса вскочила с дивана, испуганно оглядываясь по сторонам:

— Где мышь? Где вампир?

— Нигде. Я же сказал к примеру.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее